— Инян в глубине души лучше всех знает, делала она это или нет, — холодно усмехнулась Гу Цзиньчао. — Если бы это не было случайным употреблением ревеня, разве болезнь матери повторялась бы так часто? За эти годы вы совершили немало дел, и каждое из них недостойно того, чтобы выставлять его напоказ. Давайте скажем прямо. Неужели вы думаете, что сможете остаться в стороне? Гу Лань еще мала, и всё, что она делала, в той или иной степени было по вашему указанию.
Сун-инян смотрела на Гу Цзиньчао и молчала.
Гу Цзиньчао равнодушно продолжила:
— Я также понимаю, что у инян на уме. Даже если вы позволите матери умереть, вам всё равно будет трудно занять место законной жены. На самом деле вы стараетесь ради Лань-цзе-эр, верно? — на её губах заиграла легкая улыбка. — Ведь если мать умрёт, ей не придётся выходить замуж.
Выражение лица Сун Мяохуа наконец изменилось, а рука, скрытая в широком рукаве, крепко сжалась.
Цзиньчао взглянула на её руку и добавила:
— Я пришла лишь предупредить вас: не нужно больше строить эти козни. В этот раз у меня нет доказательств, так и быть, но если вы попадётесь мне в руки в следующий раз, берегитесь.
Сун Мяохуа наконец холодно рассмеялась:
— Если кого и винить, так только тебя саму за то, что погубила репутацию Лань-цзе-эр! Иначе с чего бы мне так поступать с фужэнь!
Цзиньчао посмотрела на неё и сказала:
— Ты подсыпала ревень матери больше полугода. Говорить, что всё это из-за меня… не кажется ли это слишком смешным? Сейчас ты, возможно, печёшься о репутации Лань-цзе-эр, но изначально ты метила на место законной жены, не так ли? Ведь ты грезила об этом столько лет. Инян, поступай благоразумно. Если у тебя ещё возникнет умысел навредить моей матери, я тебя ни за что не пощажу.
Сказав это, Цзиньчао с легкой улыбкой попрощалась и, забрав своих служанок, покинула Линьяньсе.
Как только Цинпу отпустила руку Цяовэй, та, потирая запястье, подошла к Сун-инян и тихо спросила:
— Инян, что вы намерены делать? Старшая сяоцзе вот так ворвалась в наш двор и чинит произвол. Не нужно ли сообщить об этом лао-е?
Сун Мяохуа внезапно нежно улыбнулась:
— Нужно сообщить, конечно же, нужно. Поди принеси накидку с узором «Журавль и олень в вечной весне»1, которую я вышила для лао-е. Мы отправимся вручать подарок на день рождения заранее.
Цяовэй с улыбкой повиновалась.
В это время Гу Дэчжао находился в Цзинъаньцзюй у Ло-инян и слушал, как та играет на пипе. Ло-инян искусно владела инструментом, и пипа очень подходила её кроткому нраву.
Дослушав в её исполнении мелодию «Перевернутая бамбуковая занавеска», он с улыбкой сказал:
— Отшельник Сяншань так описывал звуки пипы жены торговца: «Толстые струны шумели, точно ливень; тонкие — шептали, подобно нежному говору. Шумные и нежные звуки смешивались, точно крупные и мелкие жемчужины падали на нефритовое блюдо»2. И я вижу, что это истинная правда…
В мягком свете свечей в кабинете Ло Су смотрела на этого статного и степенного Гу Дэчжао. Он глядел на неё с улыбкой в глазах, и в этом взоре читалась глубокая привязанность. Её сердце внезапно дрогнуло, под пристальным взглядом Гу Дэчжао она слегка покраснела и отвела глаза к окну, за которым сиял лунный свет.
Затем она тихо спросила:
— Слышала я, что лао-е искусен в игре на цине, не знаю, правда ли это?
Гу Дэчжао усмехнулся:
— Хоть я и учился несколько лет у знаменитых мастеров, играю я не так хорошо, как Чжао-цзе-эр. Пиньсю когда-то говорила, что моя игра на цине неумела и совершенно не стоит того, чтобы её слушать. Она говорит очень прямо, боюсь, послушав меня, ты тоже так решишь…
Ло Су на мгновение замерла, не зная, что ответить. Гу Дэчжао несколько раз постучал пальцами по столу. Хоть Ло Су и была миловидна и обладала прекрасным характером, ей всё же не хватало красноречия и остроумия Сун-инян. Когда он был расстроен из-за обременительных дел службы, именно Пиньсю умела утешить его.
Он так долго не видел Сун-инян, что ему действительно стало чего-то недоставать.
Как раз в это время вошла Шуйин и доложила:
— Лао-е, Сун-инян пришла в Цзюйлюгэ и хочет видеть вас, она ждёт уже два часа. Не желаете ли вы вернуться и встретиться с ней?
Гу Дэчжао нахмурился:
— С чего это она вдруг пришла?
Шуйин покачала головой:
— Рабе доподлинно не известно, однако Сун-инян всё это время стоит на открытой галерее и говорит, что ни за что не уйдёт. Ночь глубокая, роса холодная, нуби видит, что ей нехорошо так долго стоять. Если она вдруг заболеет, некому будет заниматься приготовлениями к вашему дню рождения…
Гу Дэчжао на мгновение замолчал.
Ло Су почувствовала беспокойство. Она взяла его за руку и тихо промолвила:
— Лао-е, вы собираетесь идти? Сун-инян так долго огорчала вас, а вы всё равно хотите встретиться с ней, да ещё в такой поздний час…
Гу Дэчжао вздохнул:
— Да, уже действительно поздно.
Он встал, и Шуйин тут же подошла, чтобы накинуть на него сандаловую накидку из шёлка Лучоу.
Гу Дэчжао нежно утешил Ло Су:
— Я приду навестить тебя завтра, — и после этого вышел первым.
Шуйин оглянулась на Ло Су, вежливо поклонилась и с улыбкой произнесла:
— Инян, рабыня откланивается.
Ло Су смотрела, как Шуйин уходит вслед за Гу Дэчжао, и её руки крепко сжались.
Цинъи прошептала ей на ухо:
— Инян, я нахожу, что гунян Шуйин ведёт себя непозволительно. Она часто ищет предлоги, чтобы увести лао-е. Всего лишь тунфан-ятоу, а уже строит из себя инян. Не лучше ли вам сказать об этом старшей сяоцзе…
На душе у Ло Су было очень тоскливо. Она покачала головой:
— Я получила покровительство старшей сяоцзе лишь потому, что могу противостоять Сун-инян. Оставим эти мелочи, не стоит беспокоить её…
Сказав это, она велела Цинъи принести воды для умывания. Гу Дэчжао определённо больше не вернётся.
Гу Дэчжао дошёл до дверей, не обратив внимания на Сун Мяохуа, и прошёл прямо в дом.
Сун Мяохуа последовала за ним в западную комнату и помогла ему снять накидку. Гу Дэчжао хранил молчание, но Сун Мяохуа, поглаживая ткань, промолвила:
— Лао-е, эту накидку всё ещё я шила. Она уже совсем старая, а вы до сих пор её носите.
Гу Дэчжао заметил, что принесённая ею накидка лежит на высоком столике и выглядит очень искусно сработанной. Наконец он заговорил:
— Ты сшила новую?
Сун Мяохуа велела Цяовэй поднести вещь и показала Гу Дэчжао:
— Узор «Журавль и олень в вечной весне». Я помню, что вы никогда не любили слишком простые накидки…
Гу Дэчжао посмотрел на изящную вышивку и вздохнул:
— Всё-таки ты очень внимательна.
Сун Мяохуа велела Бии принести воды и сама помогла Гу Дэчжао умыться. Затем она заговорила с ним о делах Цзи-ши:
— Сегодня старшая сяоцзе взяла лекарство и пошла расспрашивать лекаря Лю. Внезапно в снадобье фужэнь обнаружили ревень. Это средство обладает холодными свойствами, фужэнь его категорически нельзя принимать. Лекарь Лю же говорит, что его снадобья доставляются к фужэнь уже упакованными и никто не смеет их трогать. Никому не ведомо, как туда попал ревень, удивительно это.
— Сама не знаю почему, но старшая сяоцзе пришла ко мне и заявила, будто это я его подсыпала. Мне и впрямь было и горько, и смешно… Это лекарство всегда хранят доверенные служанки фужэнь, мне даже касаться его не дозволяют, как же я могла его подменить? Обычно я служу фужэнь со всем усердием, я не могла совершить подобного. К тому же фужэнь всегда покровительствовала мне, с чего бы мне вредить ей…
— Поэтому нижайшая и решила прийти поговорить с лао-е. То, что старшая сяоцзе обвинила меня — пустяки. Боюсь лишь, что нужно навести порядок среди челяди в усадьбе, вдруг кто-то нечистый на руку желает навредить фужэнь…
Гу Дэчжао долго молчал, прежде чем медленно произнести:
— Лекарство забирают у лекаря Лю и через приёмную доставляют прямиком в Сесяоюань. Если только кто-то из Сесяоюань не захотел подменить снадобье, больше никто не мог этого сделать… Тебе не нужно больше ничего расследовать. Цзи-ши всегда была горазда на шум; она видит, что я не желаю обращать на неё внимания, вот и создаёт множество проблем, даже Чжао-цзе-эр в это впутала. Если её болезнь обострялась несколько раз, то разве это не для того, чтобы привлечь внимание?
Ему не нравился подобный нрав Цзи-ши: она никогда не говорила прямо, а устраивала какие-то происшествия на показ другим, выставляя себя обиженной, чтобы вызвать сочувствие.
Сун-инян изобразила на лице сомнение, но тут же покорно согласилась.
Гу Дэчжао был очень доволен её покладистостью и заговорил о замужестве Гу Лань:
— Семья Му снова прислала господина Сюя, придворный чтец3 академии Ханьлинь и одновременно ланчжуна Министерства ритуалов, чтобы просить руки. Я выслушал доводы господина Сюя, они вполне разумны. Му Чжичжай хоть и обладает дурной славой, но, к счастью, честен, к тому же сейчас учится у Му-дажэня и постигает науки очень быстро. Этот брак вполне возможен, ведь Му-дажэнь — заместитель распорядителя дел наследного принца. Сейчас распорядитель дел Чэнь-дажэнь обладает огромной властью, так что Му Няньаня тоже нельзя задевать. Возвращайся и хорошенько поговори с Лань-цзе-эр. Если она согласится, я утвержу этот брак.
Сун-инян поспешно возразила:
— У этого Му Чжичжая такая скверная репутация, слышала я, что в прошлый раз с ним… — она хотела упомянуть случай с лошадиной мочой, о котором все судачили как о посмешище.
Однако Гу Дэчжао быстро прервал её:
— У него плохая репутация, а ты думаешь, какая она у Лань-цзе-эр? То, что она совершила, разнеслось по всему Шианю. Я полагаю, вряд ли кто-то достойный ещё придёт просить её руки. Она уже достигла возраста цзицзи, как тут медлить!
Сун-инян оставалось лишь улыбнуться и сказать:
— Я тоже беспокоюсь за лао-е, боюсь, что если он возьмёт в жёны Лань-цзе-эр, это отразится на добром имени семьи Гу… Позвольте мне помочь вам переодеться.
Гу Дэчжао хмыкнул, и на этом дело было кончено. Стоявшая в стороне Бии понятливо удалилась и отправилась в Сесяоюань.
Сюй-мама как раз только что вернулась от Гу Цзиньчао.
Цзиньчао велела ей, чтобы впредь лекарства, приносимые лекарем Лю, она забирала лично, а после использования запирала в шкаф, не позволяя другим служанкам прикасаться к ним. Сюй-мама понимала серьёзность дела и по возвращении тут же опустилась на колени перед Цзи-ши.
Это не на шутку напугало Цзи-ши:
— Что ты делаешь! Ты служишь мне уже десятки лет, мы не обязаны строго следовать правилам господ и слуг… С чего вдруг ты падаешь на колени!
Сюй-мама проговорила с надрывом в голосе:
— Это раба плохо присматривала за всем, раз другие смогли воспользоваться случаем. Нуби… чувствует вину перед вами и лаофужэнь…
У Цзи-ши не было сил спуститься, чтобы поднять её, и ей оставалось лишь вздохнуть:
— Это всего лишь одна жизнь… Поскорее вставай.
Сюй-мама утерла слёзы, поднялась и помогла Цзи-ши сесть, подложив большую подушку. Цзи-ши взяла её за руку и заговорила:
— Сегодня вечером Сун Мяохуа ходила к лао-е… принесла накидку с узором «Журавль и олень в вечной весне» и рассказала о том, как сегодня Чжао-цзе-эр приходила к ней. Поведала всё в подробностях…
Сюй-мама оторопела:
— Это Бии-гунян пришла рассказать?
Цзи-ши закрыла глаза, кивнула и глубоко выдохнула:
— Угадай, что сказал лао-е. Он сказал, что Цзи-ши всегда была горазда на шум; она видит, что я не желаю обращать на неё внимания, вот и создаёт множество проблем, даже Цзиньчао в это впутала…
Сюй-мама утешала её:
— Эти слова вышли из уст инян, она наверняка сказала, что мы намеренно ищем с ней ссор. Обида лао-е неизбежна, фужэнь, не принимайте это близко к сердцу. Всё, что говорит инян, приобретает иной смысл. Разве наша старшая сяоцзе не была ею оклеветана…
Цзи-ши горько усмехнулась, это далось ей с трудом:
— Но ведь Гу Дэчжао произнёс это лично. Скажите, за какого человека я вышла замуж двадцать лет назад… Он может… он может вот так…
Она закрыла глаза, её голос оборвался, словно ей внезапно стало не хватать воздуха. Затем она медленно выдохнула, но больше ничего не сказала, лишь крепко сжала руку Сюй-мама.
С тех пор как умерла Юнь-инян, лао-е всё больше отдалялся от фужэнь, и теперь они стали совсем чужими друг другу.
Сюй-мама, вспомнив холодное лицо Гу Дэчжао при встрече с фужэнь, почувствовала, как защипало в носу, и ещё крепче сжала руку Цзи-ши.
- Журавль и олень в вечной весне (鹤鹿同春, hè lù tóng chūn) — традиционный китайский благопожелательный сюжет, символизирующий долголетие и процветание. ↩︎
- Толстые струны шумели, точно ливень; тонкие — шептали, подобно нежному говору. Шумные и нежные звуки смешивались, точно крупные и мелкие жемчужины падали на нефритовое блюдо (大弦嘈嘈如急雨，小弦切切如私语。嘈嘈切切错杂弹，大珠小珠落玉盘, dà xián cáo cáo rú jí yǔ, xiǎo xián qiè qiè rú sī yǔ. cáo cáo qiè qiè cuò zá tán, dà zhū xiǎo zhū luò yù pán) — строки из знаменитой поэмы Бай Цзюйи «Песнь о пипе». ↩︎
- Шиду (侍读, Shì dú) — буквально «служащий при чтении». В обязанности входило чтение и разъяснение классических текстов императору или его наследнику. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
