— Беда, Мэн-шисюн обезумел!
Так говорили все внешние ученики.
Обеспокоенные и спешащие, они словно на пожар неслись к дворику Суна, готовясь общими силами усмирить впавшего в ярость зверя.
Однако их глазам предстал Мэн Хэцзэ, который в фартуке выносил миску лапши.
Густая подливка испускала пар в прохладе ночи, и аромат разносился весенним ветром. Весь жар и аромат земной жизни1 позднего часа был заключён в этой чаше из голубого фарфора.
Сун Цяньцзи, уткнувшись в миску, ел лапшу, сосредоточенно пережёвывая.
Мэн Хэцзэ был окутан слоем мягкого лунного света, а на его лице застыла безмятежная улыбка довольного человека, будто он был полон надежд на будущее и любил весь мир.
Где здесь хотя бы намек на искажение ци?
— Мэн-шисюн, вы в порядке? — нерешительно спросила Чжоу Сяоюнь. — Ваши раны…
С Мэн Хэцзэ не должно было ничего случиться, ведь теперь он был не просто человеком, а надеждой и опорой всех внешних учеников.
— Я сейчас же отправлюсь лечить раны, — Мэн Хэцзэ не дал ей продолжить и с улыбкой добавил: — Пойдёмте, не будем мешать отдыху Сун-шисюна.
Ученики переглянулись в полном недоумении, вежливо поклонились Сун Цяньцзи на прощание и удалились.
Мэн Хэцзэ вышел из дворика последним.
Закрыв алые ворота и развернувшись, он мгновенно помрачнел.
Когда они отошли по тропе, усаженной цветами, на расстояние, где Сун Цяньцзи не мог бы их услышать, Мэн Хэцзэ заговорил:
— Те шестеро из Цинья только что были внизу у помоста?
Чжоу Сяоюнь задумалась:
— Да, я видела их, а что такое?
— Ничего, — промолчал Мэн Хэцзэ.
Он чувствовал, что всё не так просто.
Шестеро мудрецов из Цинья, возможно, могли подкупить его противника. В конце концов, тот был выходцем из маленькой школы и, несмотря на талант, остро нуждался в ресурсах для совершенствования; ради духовных камней можно было пойти на риск.
Но чтобы подкупить распорядителя и подстроить неисправность в заградительном массиве арены, вероятно, требовалось личное указание Чжао Юйпина из Зала управляющих.
Шестеро мудрецов из Цинья были выставлены вперед как пешки, в то время как Чжао Юйпин наносил удары исподтишка.
— Что будем делать завтра? — кто-то прервал его мысли. — Когда закончится следующий раунд, начнется голосование зрителей.
Лица внешних учеников выражали тревогу.
Мэн Хэцзэ только что был настолько свиреп, что среди наблюдателей не нашлось ни одного человека, которого бы он не напугал. Боевые испытания также называли показательными выступлениями: здесь побеждает тот, кто завоюет сердца людей.
— Путь ещё не преграждён, — подумав, произнёс Мэн Хэцзэ. — Хотя в этот раз бой выдался неприглядным, если всё правильно подать, это может стать уникальным стилем.
— Что ты имеешь в виду? — не поняла Чжоу Сяоюнь.
Мэн Хэцзэ вдруг спросил:
— Вы никогда не задумывались, почему все считают Мяо Янь-сяньцзы прекраснейшей из всех? Мы ведь даже не видели её, так откуда взялась эта слава?
Этот вопрос когда-то задал ему Сун Цяньцзи. С тех пор он много размышлял об этом.
Все растерянно покачали головами, гадая, какое отношение это имеет к Мяо Янь-сяньцзы.
Мэн Хэцзэ усмехнулся:
— Эстетическое восприятие можно навязать или изменить.
- Ароматы земной жизни (人间烟火, rénjiān yānhuǒ) — идиома, означающая повседневный быт, запахи домашней еды и простые радости мирского существования в противовес отстранённости совершенствующихся. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
