— Мне не нужно, чтобы ты заменял меня. Это лишено смысла и, более того, совершенно ни к чему.
— Нет, Сун-шисюн. Я обязан пойти!
Сун Цяньцзи вздохнул:
— Тогда дерись не спеша, а я уже отказался от участия, так что пойду к себе.
Он внезапно встал. Чжао Цзихэн вздрогнул, словно увидел, как парализованный больной пошел сам:
— Ты… ты разве не ранен? Как же так…
— У меня ранены руки, плечи и спина.
Чжао Цзихэн был в полном потрясении:
— С ногами всё в порядке?! Тогда зачем тебя то несли на спине, то тащили на руках, когда мы шли сюда? Что за вздор?
Сун Цяньцзи уходя бросил:
— …Ты сам настоял на том, чтобы меня несли.
Мэн Хэцзэ не ожидал такой реакции от Сун Цяньцзи.
Тот не был рад, он даже сердился.
Но юноша считал, что не совершил ошибки. Он тихо позвал: «Сун-шисюн», будто хотел что-то сказать.
Сун Цяньцзи не обратил внимания. Он прошел сквозь толпу к яркому весеннему свету и зеленым горам за пределами площади.
Казалось, то, что собирался сделать Мэн Хэцзэ, не имело к нему ни малейшего отношения; он не пожелал задержаться ни на мгновение.
Поэтому Мэн Хэцзэ тоже замолчал и развернулся, идя в противоположную сторону.
— Прошу всех почтить меня уроком!
Голос юноши был столь мощен, что мог бы остановить бегущие облака, а лицо выражало непоколебимую решимость.
В этот миг со спины он казался величественным, подпирающим небеса, но почему-то выглядел немного одиноким.
…
Горная тропа петляла, утопая в густой зелени.
Сун Цяньцзи шел не быстро и каждый шаг делал вдумчиво.
Он любовался пейзажем: вековыми изумрудными софорами у дороги, чистыми белыми облаками в небе, ласточками, вольно порхающими среди ветвей, и нежными цветами персика, дрожащими на ветру и еще хранившими капли росы.
Ученики внешнего круга видели это тысячи раз, привыкли и проходили мимо, не замечая.
Но глаза Сун Цяньцзи сияли, как у ребенка, впервые отправившегося на весеннюю прогулку.
Путь, который нужно было пройти, он в прошлой жизни уже прошел до самого конца.
Раз уж он решил сменить образ жизни, то и походку стоило изменить.
Любоваться видом — значит просто любоваться видом, больше не нужно через образы природы постигать приемы меча или взращивать волю клинка.
Весенние птицы щебетали, весенние воды журчали, весенний свет разливался вокруг.
В конце горной тропы перед глазами возник ряд строений с белыми стенами и серой черепицей.
Жилища учеников внешнего круга издалека казались одинаково невзрачными.
Только подойдя ближе, можно было понять, что внутри они устроены по-разному.
Сун Цяньцзи жил в самой отдаленной комнате, в низине, где был худший сток воды и меньше всего света.
В пасмурные и дождливые дни вода здесь заливала гору Цзиньшань1. В маленьком дворике она скапливалась, превращаясь в озеро, по которому, словно кружащиеся лодочки, плавали опавшие листья.
Он никогда не прибирался и даже не заботился об этом. У него не было ни желания, ни свободного времени.
Он постоянно истязал себя, принуждая сосредоточиться на практике, чтобы поскорее убраться отсюда.
Таким было его пятнадцатилетие.
Унизительное, скучное, однообразное, одинокое. Погруженное в грязь.
Словно на дне колодца глядя на небо: как ни вытягивай шею, как ни вставай на цыплята, не разглядеть дворцов на вершине горы.
Старая деревянная дверь издала противный скрежет. Сун Цяньцзи шагнул прямо в лужу и с улыбкой покачал головой.
Он закатал рукава, подоткнул полы одеяния за пояс, подхватил в углу облезлую метлу и дважды лихо взмахнул ею, словно описывая мечом круги:
- Вода заливает гору Цзиньшань (水漫金山, shuǐ màn Jīnshān) — китайское образное выражение, означающее сильное наводнение; отсылка к эпизоду из «Легенды о Белой змее». ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
