С этими словами он взмахнул мечом по диагонали, целясь прямо в длинный меч в руке Дай Фэнчи. Раздался резкий лязг металла, клинки столкнулись, и меч Дай Фэнчи переломился пополам.
— Если второй шисюн желает продолжать, мы, братья-ученики, можем помериться силами, — холодно произнёс Сун Юйчжи.
— Ты тоже мне угрожаешь? — рассердился Дай Фэнчи.
— Не смею, просто мне внезапно захотелось сразиться с шисюном.
Дай Фэнчи ничего не оставалось, кроме как сердито ретироваться.
Сун Юйчжи, оберегая Цай Чжао, продолжил путь. Пройдя сквозь ряды одетых в разные одежды учеников шести школ, сквозь лезвия взглядов, сотканных из злобы и презрения, Цай Чжао наконец предстала перед главами школ, торжественно восседавшими в зале.
Она чинно опустилась на колени, первым делом отвязав от пояса саблю Яньян-дао и положив её у ног Ци Юнькэ:
— Сабля Яньян-дао моей тёти предназначена для того, чтобы искоренять демонов и защищать истинный путь, я не достойна владеть ею.
Затем она сняла с левого запястья серебряную цепь и положила перед едва не плачущей Нин Сяофэн-фужэнь:
— Эту цепь защиты сердца дедушка выковал специально для меня, а я с её помощью спасла человека из Демонической секты, я тоже не достойна её носить.
Напоследок она вынула шпильку с цветком персика, которую Цай Пиншу вырезала для неё собственноручно. Распустив волосы по плечам, Цай Чжао почтительно трижды коснулась лбом пола перед главами пяти школ и звонко произнесла:
— Ученица Цай Чжао предала учителя и предков, вступила в сговор с Демонической сектой, ранила собратьев по секте и проявила непочтение к старшим — это воистину непростительные преступления. Сегодня я искренне молю о наказании и готова смиренно принять любую кару.
Стоило ей умолкнуть, как среди собравшихся поднялся гул. Видя, как открыто вернулась Цай Чжао, одни полагали, что она станет горько молить о пощаде, другие — что у неё есть иная опора и она пришла ставить условия. Кто мог знать, что она добровольно отдаст себя в руки правосудия? Даже если не брать в расчёт совокупность всех деяний, одного лишь предательства учителя и предков было достаточно, чтобы лишиться половины жизни.
— Чжао-Чжао, подними голову, — внезапно заговорил Ци Юнькэ. — Ты вернулась, потому что всё осознала?
Цай Чжао подняла взгляд. Доброе и открытое лицо учителя, казалось, постарело на несколько лет всего за пару дней, и её сердце тут же захлестнуло невыносимое чувство вины.
— Да, — пробормотала она, давясь слезами, — Чжао-Чжао всё осознала. Я не могу оставить семью и секту.
Бледный Ци Юнькэ кивнул.
— Чжао-Чжао, Чжао-Чжао! — вскричала охваченная тревогой Чжоу Чжисянь. — Моя родительница и жена старшего брата моего отца, они… они…
Цай Чжао слабо улыбнулась:
— Они скоро должны вернуться, сейчас они наверняка в пути.
Цай Чжао взглянула на стоявшего рядом Ян Хэина, который был напряжён не меньше остальных, и на Сун Шицзюня, старавшегося казаться невозмутимым, и с улыбкой произнесла:
— тётя Чжисянь, они обязательно скоро вернутся.
Чжоу Чжисянь с облегчением выдохнула:
— Хорошо, я верю тебе.
— Довольно, перейдём к обсуждению вины, — величественно и сурово произнёс Ли Вэньсюнь, и его голос прозвучал пугающе, словно скрежет стального клинка.
Вокруг сначала воцарилась тишина, которую тут же поглотил многоголосый шум. Если судить по существу, предательство учителя и предков, а также сговор с Демонической сектой — это смертные грехи, за которые полагается очистить врата. Однако, учитывая, что в ходе спасения Цай Чжао никого не убила, если проявить снисхождение, следовало бы лишить её всей накопленной внутренней силы.
Ян Хэин громогласно поддержал это предложение: во-первых, он затаил злобу на то, что из-за Цай Чжао выставил себя на посмешище, а во-вторых, хотел заранее избавиться от выдающегося таланта будущего поколения. Супруги Цай Пинчунь и Нин Сяофэн-фужэнь, разумеется, были против и принялись напролом заявлять, что заберут дочь с собой, и пусть только кто-нибудь попробует их остановить.
Сун Шицзюнь проявил редкое великодушие, заявив, что в молодости все совершают ошибки. Раз уж обошлось без жертв, лучше превратить большое дело в малое, а малое — в ничто.
Ли Вэньсюнь яростно воспротивился этим словам. В семьях есть свои законы, а в сектах — свои правила; если на этот раз проявить к Цай Чжао мягкость, то не придётся ли в будущем спускать всё с рук и другим ученикам, вздумай они якшаться с Демонической сектой или калечить своих наставников и собратьев?
Среди поднявшегося шума Чжоу Чжичжэнь тихо подошёл к Цай Чжао и, наклонившись, вполголоса спросил:
— Чжао-Чжао, твоя тётя… правда ли она любила того человека?
Цай Чжао взглянула на него. Не виделись всего полмесяца, а виски Чжоу Чжичжэня внезапно покрылись сединой. На сердце у неё стало горько: — Она любила, но позже, должно быть, разлюбила. Моя тётя всегда была из тех, кто умеет и брать, и отпускать.
Он покачал головой и, пошатываясь, ушёл.
После споров и обсуждений, длившихся день и ночь, было вынесено окончательное решение: семь ударов плетью Девяти Инь, пронзающей кости, а после — заключение на утёс Десяти Тысяч Рек и Тысячи Гор, чтобы созерцать стену и размышлять о своих ошибках. Поначалу чета Цай по-прежнему не соглашалась, но Цай Чжао дала своё согласие.
В обители Тайчу обрушилась половина зала Чжэнюаньдянь, она ранила каждого из пяти глав школ и, более того, помогла бежать главе Демонической секты. Если спустить на тормозах такие тяжкие преступления на глазах у тысяч свидетелей, как Шесть школ Бэйчэня смогут в будущем говорить с соратниками по цзянху, будучи преисполненными праведного гнева?
Словно всего за полмесяца эта праздная и беззаботная сяогунян внезапно повзрослела. Нин Сяофэн безутешно разрыдалась.
Ци Юнькэ тоже поддержал это решение:
— Пусть Чжао-Чжао примет это наказание. Если после него кто-то вздумает насмехаться над ней или попрекать содеянным, пусть Чжао-Чжао смело раздаёт им пощёчины. За заслуги полагается награда, за проступки — кара. Когда наказание будет исполнено, Чжао-Чжао больше никому ничего не будет должна.
— Учитель… — Цай Чжао преисполнилась благодарности. Она знала, что Ци Юнькэ наверняка слышал о том, как Ци Линбо притесняла её.
Ян Хэин счёл кару слишком мягкой и намеревался втайне связаться с несколькими влиятельными героями, чтобы заставить остальных ужесточить наказание для Цай Чжао. Однако Ци Юнькэ прямо осадил его: — Не будь Цай Пиншу, весь ваш род Ян давно был бы превращён Не Хэнчэном в трупных марионеток. Глава школы Ян, советую вам проявлять великодушие там, где это возможно, ведь ваши жена и сын ещё не вернулись.
Ян Хэину пришлось сердито отступить. Когда Ци Юнькэ вёл себя подобострастно, Сун Шицзюнь сокрушался, что железо не желает превращаться в сталь, но теперь, когда Ци Юнькэ проявил твёрдость, Сун Шицзюнь с некоторой завистью заметил, что глава секты Ци держится с небывалым величием.
На следующий день в сумерках небо затянуло мглой, повеял холодный ветер. Настало время исполнения приговора. Дыба в обители Тайчу высилась величественно и грозно, являя собой жуткое зрелище.
Облачённая в белые одежды, Цай Чжао опустилась на колени, обхватив руками массивный остов дыбы, а её запястья сковали цепями. На засыпанном жёлтым песком месте казни было черно от людских голов: кроме учеников шести школ, здесь собралось множество людей из цзянху. С древнейших времён до наших дней людское любопытство ничуть не изменилось.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
