Прошло несколько месяцев с тех пор, как он в последний раз был в Чанъане, и вид шумных, открытых жителей города вызвал в сердце глубокое чувство теплоты.
Пятая нян из рода Чжао, Чжао Линфэй, ехала на коричневой лошади вместе со своим бяогэ и другими спутниками по широкому проспекту Чанъаня, только что въехав в город.
По обе стороны высились величественные терема и винные лавки, здания были внушительны, а фасады широки. Повсюду сновали люди, пестрели цветы, развевались стяги — какое великолепие! В этой суете Чжао Линфэй заметила, что ехавший впереди всех её бяогэ, чья лошадь летела быстрее всех, остановился и заговорил с каким-то ланцзюнем, бродившим по улице.
Хотя расстояние было немалым, благородный облик юноши, чистый, как яшма, и изысканный, как золото1, невозможно было не заметить. Глаза Чжао Линфэй мгновенно засияли, она направила коня навстречу, не скрывая радости:
— Второй старший брат Янь, ты узнал, что я возвращаюсь, и специально пришёл к городским воротам встретить меня?
Янь Шан:
— А… это Чжао-унян, давно не виделись.
Его голос звучал поспешно, но всё же оставался мягким и приветливым. Поскольку сидеть в седле было неудобно для церемоний, он лишь сложил руки в приветствии гуншоу.
Но стоило Чжао Линфэй услышать его удивлённый тон, как она поняла: Янь Шан и понятия не имел, что она сегодня возвращается в Чанъань.
Взгляд Чжао Линфэй только успел потухнуть, и она не успела продолжить попытки сблизиться с Янь-эрланом, как Ян Сы, разговаривавший с Янь Шаном, развернул коня. Он приложил пальцы к губам и издал резкий, громкий свист. Сопровождавшие их всадники вздрогнули и разом напряглись.
Одетый в тёмное ханьфу с узкими рукавами, Ян-саньлан, ехавший во главе, громко крикнул:
— Слушайте мой приказ, за мной, выходим из города! Линфэй, веди женщин в мой дом и сообщи, что мы в безопасности, а нам с Янь-эрланом нужно срочно выехать по делу!
— Но!
С этими словами, не давая Чжао Линфэй возможности возразить, Ян Сы решительно развернул коня и первым поскакал обратно к городским воротам. Чжао Линфэй растерянно посмотрела на Янь Шана, ожидая объяснений от этого мягкого по натуре ланцзюня. Но Янь Шан лишь виновато сложил руки в жесте гуншоу и, натянув поводья, погнал коня вслед за Ян Сы.
Голос Янь Шана зазвучал громче:
— Саньлан, подожди меня!
Вслед за Янь Шаном всадники, которые только что вернулись из долгого пути вместе с Ян Сы, один за другим разворачивали коней и устремлялись за своим господином из города. На главной улице Чанъаня множество лошадей одновременно сменили направление; от грохота копыт, казалось, содрогнулось небо, а в воздух поднялись столбы пыли.
Чжао Линфэй, закашлявшись от пыли, смотрела, как мимо неё проносятся кони и юноши. Она долго стояла в оцепенении, но внезапно эта спешка пробудила в ней любопытство. Ей захотелось поехать следом и посмотреть, что случилось.
Поколебавшись, Чжао Линфэй посмотрела на женщин, устроившихся в повозках позади, и решила, что лучше сначала вернуться в поместье и сообщить, что всё в порядке, а уже потом выходить поглазеть на суету.
В узком дворцовом переулке Лю Вэньцзи, как обычно, собирался покинуть дворец и направиться в Академию Ханьлинь, когда к нему подошёл молодой нэйхуань и позвал за собой.
Лю Вэньцзи подумал, что его поведение снова кому-то не понравилось и тайных побоев не избежать. Его тело одеревенело. Сдерживая страх перед грядущими ударами, он последовал за нэйхуанем в переулок.
У врат в конце переулка его ждали не кулаки, как он воображал, а располневший, грузный пожилой гунгун с добрым лицом.
С первого взгляда узнав в нём Чэн Аня, главного управляющего внутренними покоями, который сейчас был в большой милости у Бися, Лю Вэньцзи поспешно опустился на колени, чтобы выразить почтение.
Чэн Ань, видя, что этот нэйхуань молод, бледен лицом и знает правила приличия, удовлетворенно кивнул и улыбнулся. Он подал знак сопровождавшему Лю Вэньцзи молодому нэйхуаню, и тот услужливо бросился помогать Лю Вэньцзи подняться.
Молодой нэйхуань засуетился:
— Ой, Вэньцзи, зачем же ты на коленях-то? Разве Чэн-гунгун специально пришёл встретиться с тобой, чтобы ты перед ним ниц падал?
Чэн Ань улыбнулся той натянутой улыбкой, что не затрагивает глаз:
— Ты Лю Вэньцзи, верно? Раньше я прислуживал Бися во время его болезни, и у меня не было времени следить за делами моих названых сыновей. Теперь Бися стало лучше, и я узнал, что мой названый сын и учёные из Ханьлинь едва не довели дело до смертельной вражды, а ты выступил посредником и примирил их?
Чэн Ань на мгновение замолчал:
— Говорят, вы несколько раз устраивали «банкеты знаменитых цветов» в Бэйли, и всё за твой счёт? Должно быть, потратил немало денег?
Лю Вэньцзи почтительно ответил:
— Это пустяки, я лишь исполнял свой долг.
Чэн Ань усмехнулся.
Он растягивал слова, отчего его голос звучал по-птичьи пронзительно:
— Полно, полно! Неужели я не знаю, что на уме у вас, молодых нэйхуаней? Я прослужил подле Бися десятки лет и, смею надеяться, стал человеком не последним. Я принимаю твою услугу и не оставлю твои старания без вознаграждения. Говори, какой награды ты желаешь? Хочешь ли получить поручение за пределами дворца или тебя прельщают золото и красавицы?
Для нэйхуаня просить о загородном поручении было делом обычным; но слова о золоте и красавицах звучали слишком нелепо.
- Благородный облик, чистый, как яшма, и изысканный, как золото (玉质金相, yù zhì jīn xiàng) — китайская идиома, описывающая исключительную красоту и внутреннее благородство человека. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
