Му Ваньяо приклонила голову, слегка коснувшись его губ своими, и с лукавой улыбкой прошептала:
— Второй старший брат Янь, не кажется ли тебе, что твоему телу стало очень жарко?
Янь Шан неловко поправил свои плотно запахнутые даже в разгар лета рукава. На душе у него было спокойно, а тело оставалось прохладным, он совсем не вспотел, но раз уж Му Ваньяо сидела у него на коленях и дразнила его, ему и впрямь стало жарковато. Он долго колебался, прежде чем внезапно спохватился:
— …Ты ведь не снова опоила меня лекарством?
Му Ваньяо торжествующе рассмеялась.
Лицо Янь Шана мгновенно залила краска:
— Какое безрассудство! Как ты могла, как могла… Это же книжная обитель! Книжная обитель!
Му Ваньяо прищурилась от улыбки и, словно вороватая кошка, принялась ластиться к нему. Он одновременно и испытывал неприязнь, и любил её, отталкивал и прижимал к себе. Сгорая от внутренних противоречий, он до смерти злился на эту маленькую кошку-проказницу, но стоило ей оказаться в его объятиях, как у него не поднималась рука её прогнать.
Крепко и бережно обнимая её, ему приходилось терпеть её настойчивые поцелуи.
Пока Янь Шан пытался отстраниться, а она — притянуть его к себе, Му Ваньяо всё же силой оттеснила его к круглой подставке, на которой стояла ваза. Она небрежным движением смахнула вазу на пол, и от звона разбитого фарфора Янь Шан напрягся и замер. Но она страстно обхватила его, её босые ноги нежно касались его поясницы, и Янь Шану оставалось лишь шаг за шагом погружаться в этот омут.
Задыхаясь, он всё ещё пытался с ней договориться:
— …Разве мы не можем вернуться в комнату?
Му Ваньяо, кокетливо и намеренно, ответила:
— Нельзя! Я давно хотела позабавиться с тобой в книжной обители… М-м…
От её хриплого стона его кровь вскипела, и он окончательно потерял над собой контроль.
Находясь в полузабытьи, Му Ваньяо обнимала его, положив подбородок ему на плечо. Повернув голову, она потерлась щекой о его лицо, слегка влажное от пота. Взгляд её затуманился, а волны наслаждения накатывали одна за другой. Пальцы Му Ваньяо впились в плечи Янь Шана, и вдруг она прикусила его ухо:
— У меня есть секрет, который я хочу тебе поведать.
Янь Шан пребывал в глубоком дурмане; укус вызвал одновременно и резкую боль, и приятное томление. Он невольно сжал её в объятиях и лишь спустя мгновение бессильно прохрипел:
— Что ещё такое?
Му Ваньяо прошептала:
— Я не давала тебе никакого лекарства.
— …Му Ваньяо!
Она звонко расхохоталась и, припав к его плечу, принялась в шутку колотить его. Развеселившись от его реакции, она едва не задыхалась от смеха, пока Янь Шан встревоженно не прижал её к груди. Он зажал ей рот ладонью, умоляя перестать — она смеялась так беспечно!
Будто боялась, что кто-то может не узнать, чем они тут занимаются!
Спустя несколько дней Ли-гун устроил банкет на реке Циньхуай, пригласив на него Янь Шана и Му Ваньяо. Когда они прибыли, то увидели, что там собрались все дети рода Ли. Ли-гун, что случалось редко, поднялся с постели и, облачённый в обычное платье, приветливо им улыбался. Младшие, разумеется, засвидетельствовали своё почтение. Ли Чжи сидел подле отца, но освободил место, чтобы Му Ваньяо и Янь Шан могли сесть рядом с Ли-гуном.
Ли-гун велел наполнить их кубки:
— Вопрос второго молодого господина Яня, заданный два дня назад, стал для меня истинным озарением1. Яо-Яо, этот кубок мы все поднимаем за тебя. Мы задолжали тебе извинения, и сегодня я, как глава клана Ли, приношу их тебе. Надеюсь, ты простишь нас.
Му Ваньяо приняла вино и с улыбкой ответила:
— Я не возражаю.
С тех пор как её отправили на мирный брак, прошло уже слишком много лет. Те горькие и невыносимые времена она преодолела в одиночку, и теперь запоздалые извинения не имели для неё ценности. Она выпила предложенное Ли-гуном вино лишь ради того, чтобы внешне всё выглядело как примирение, и обе стороны могли без затаённых обид продолжать сотрудничество.
Ли-гун снова обратился к Янь Шану:
— Благодарю второго молодого господина Яня за его слова — они пробудили этого старика.
Янь Шан ответил, что не смеет принимать такую похвалу, и почтительно осушил свой кубок.
Ли-гун вздохнул.
Глядя на их невозмутимый вид, Ли-гун всё больше убеждался, что возможности этих молодых людей безграничны, в то время как сам он уже глубоко стар. Однако, несмотря на преклонные лета, ему всё ещё нужно было прокладывать путь для потомков рода Ли.
С улыбкой Ли-гун велел всем приниматься за еду. Атмосфера за столом была прекрасной, и за шутками и смехом разговор невольно коснулся дел минувших. Голос Ли-гуна звучал по-старчески слабо:
— Я знаю, Яо-Яо, что в душе ты всё ещё винишь нас, но я позволю себе сказать слово в своё оправдание — оказавшись втянутыми в эту партию, мы не могли не думать о благе семьи.
Нас всех подталкивали обстоятельства. Будь у нас иной путь, кто не захотел бы остаться достойным человеком? Кто согласился бы добровольно пребывать среди грязи и пепла, вместо того чтобы вольно жить в чистоте ледяного сосуда и сиянии осенней луны?
Му Ваньяо улыбнулась и тихо промолвила:
— Я уже сказала, что мне всё равно.
Ли-гун произнес:
— Знаю, ты разумное и послушное дитя. Сейчас ты — вылитая нян в те годы… Когда твоей нян было шестнадцать-семнадцать лет, она была точь-в-точь как ты. Сознание моё затуманилось, и я всё чаще вспоминаю былое; глядя на тебя, я вижу твою нян.
Му Ваньяо посмотрела на Ли-гуна и медленно произнесла:
— Когда нян скончалась от болезни, вай-да-гуну, должно быть, было очень тяжело?
Лицо Ли-гуна слегка помрачнело.
- Истинным озарением (醍醐灌顶, tí hú guàn dǐng) — буддийская метафора, означающая обретение мудрости или просветления после получения наставлений, буквально — «окропление головы чистейшим маслом». ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
