Лю Вэньцзи холодно взглянул на него и произнес:
— Он обгладывал каждое слово Бися, разве можно оставить это безнаказанным?
Только тогда гунгун с облегчением выдохнул и, приняв приказ, удалился, чтобы найти повод для убийства. А Лю Вэньцзи остался один в покоях; он поставил кубок на высокой ножке и принялся легонько постукивать пальцами по столу.
Тук, тук, тук.
Раз за разом.
Бися желает его смерти и непременно расправится с ним до восшествия на престол нового императора. Ведь дворцовые евнухи находятся слишком близко к государю, и ими легко манипулировать. Такой дальновидный и расчетливый человек, как Бися, разумеется, не оставит своим потомкам подобных проблем.
Однако… Лю Вэньцзи холодно усмехнулся.
Захотел — возвысил, захотел — убил… Прежде, когда другие были ножом и разделочной доской, а он — лишь рыбой и мясом1, у него не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться. Но сейчас Лю Вэньцзи обладает огромной властью при дворе, так с какой стати старый император волен распоряжаться его жизнью?
На основании божественного права власти?!
Но разве эта власть не использует его, Лю Вэньцзи, как цепного пса? А кто в этом мире пожелает вечно оставаться лишь сторожевой собакой? Кто захочет, чтобы им постоянно помыкали?!
В мыслях Лю Вэньцзи зрел план, тая в себе жажду убийства. Он замышлял новый заговор, и началом всему было лишь желание защитить себя. Защитить себя, уберечься — в конечном счете это сводилось к одному: борьбе за жизнь! Либо умрешь ты, либо выживу я!
Настало время Праздника Чжунъюань, когда врата в мир духов распахиваются настежь.
Цзиньлин облачился в белые траурные одежды, погрузившись в уныние из-за кончины главы рода Ли. Однако новый преемник, собиравшийся вступить в права, поспешил передать горожанам, чтобы те не тревожились: в день Праздника Чжунъюань всем следует, как и прежде, любоваться фонарями и цветами, а те, кто чтит память рода Ли, могут просто сжечь бумажный фонарик за упокой Ли-гуна.
Семья Ли не стала запрещать праздничные гулянья в Цзиньлине.
Город, еще недавно окутанный печалью, вновь наполнился шумом и оживлением.
Что же касается рода Ли, то после смерти Ли-гуна в Чанъань было отправлено послание с просьбой к Бися утвердить смену главы клана. Это письмо покойный Ли-гун написал собственноручно перед самой смертью, вложив в него все силы и умоляя Бися позволить сыну, Ли Чжи, вернуться в Цзиньлин, чтобы соблюсти трехлетний траур и исполнить сыновний долг.
Бися почти наверняка одобрит это прошение. Соблюдение траура по отцу — одна из основ управления государством в Великой Вэй. Даже если Ли Чжи подвергнется еще большей опале, благодаря этому письму он сможет вернуться в Цзиньлин. Путь, который Ли-гун проложил для своего рода, был законным и неоспоримым.
Днем в Праздник Чжунъюань Янь Шан оставался в комнате один. Старый придворный лекарь накладывал ему снадобье, не переставая ворчать о том, что следует соблюдать осторожность.
Му Ваньяо рядом не было: ее позвали другие отпрыски семьи Ли, чтобы отправиться в городской храм помолиться о благополучии Ли-гуна, а затем всем вместе запустить небесные фонари на берегу реки Циньхуай. Янь Шан из-за трудностей с передвижением, а также потому, что не состоял в кровном родстве с семьей Ли, в число приглашенных не попал.
Му Ваньяо лишь пообещала, что по возвращении вечером они вдвоем немного прогуляются. В душе Янь Шан не придавал этому значения, но когда все ушли, оставив его наедине с Хань Шусином, он невольно почувствовал разочарование и тоску.
Хотя он целыми днями ворчал и то и дело вступал с Му Ваньяо в мелкие споры, когда она была рядом, его жизнь наполнялась движением. Она пробуждала в нем чувства и желания, даря ощущение того, что он живет. В ее отсутствие он не мог ни читать, ни заниматься делами, и оттого ему было невыносимо скучно.
К вечеру разразился ливень.
Старый придворный лекарь, накладывавший лекарство Янь Шану, взглянул на дождь за окном и заметил:
— Каждый год в это время часто идут дожди.
Янь Шан закрыл глаза, в которых чувствовалось легкое жжение. Услышав слова старика, он повернул лицо в его сторону и спросил:
— Дождь сильный? Если он и впрямь сильный, то Яо-Яо… Дянься… вероятно, придется вернуться?
Старый лекарь невольно рассмеялся. Он посмотрел на благородного юношу и заметил, как тот слегка покраснел из-за собственной оговорки, стараясь при этом казаться невозмутимым. Лекарю не раз доводилось видеть молодых людей, томящихся от любви и пребывающих в рассеянности. Столько дней накладывая снадобья Янь-эр-лану, как мог он не заметить, в каких отношениях состоят принцесса и второй молодой господин Янь?
Лекарь подразнил его:
— Неужто эр-лан соскучился по Дянься?
Янь Шан упрямо возразил:
— …Вовсе нет. Просто когда зрение подводит, человеку свойственно проявлять слабость.
Старый придворный лекарь покачал головой. Сидя на краю постели, он небрежно бросил в жаровню использованные повязки и принялся искать в аптечке новое средство:
— Старый слуга приготовил для эр-лана новый состав. Глаза может немного щипать, но это ничего, это вполне естественно…
Янь Шан сидел с закрытыми глазами, ощущая в них жжение сильнее прежнего. Он всегда умел терпеть, но сейчас, слушая шум непрекращающегося дождя, почувствовал раздражение и нетерпение. Он невольно открыл глаза и повернулся к окну. Бросив туда случайный взгляд, он внезапно замер.
Старый придворный лекарь убирал свою аптечку, как вдруг услышал за спиной звук упавшей чаши. Он обернулся и увидел, что Янь Шан поднялся, в спешке смахнув чашу со столика. А Янь Шан, опустив голову, смотрел на лежащую на ковре посуду, а затем — на свои руки.
Он словно о чем-то размышлял.
— Ничего страшного, всего лишь случайно разбили чашу, эр-лану не стоит волноваться… — попытался успокоить его старик.
- Быть рыбой и мясом на чужой разделочной доске (他人为刀俎，我为鱼肉, tārén wéi dāozǔ, wǒ wéi yúròu) — китайское образное выражение, означающее полную беспомощность и нахождение во власти других. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
