Шум на поле боя внезапно усилился: в ушах не смолкали вопли ужаса, возгласы недоумения и болезненные стоны… Угоу явно впали в смятение из-за внезапного вмешательства магических сил, и их солдаты, подобно приливной волне, начали отступать.
Байли Гэлинь, управляя демонической многоножкой, собиралась броситься в погоню, но Лу Ли вовремя схватил её сзади. Он был вне себя от ярости:
— Ты с ума сошла?! Вмешиваешься в такие дела без спроса — хочешь понести суровое наказание?!
Ученикам без дозволения старейшин-сяньжэней категорически запрещалось вмешиваться в сражения смертных или дела, связанные со сменой власти. За это в лучшем случае полагалось несколько лет заточения, в худшем — суровые побои или даже изгнание из школы. Перед отъездом старейшины раз за разом наставляли их вести себя в Срединных землях скромно и сдержанно, а она совершила такую грубую ошибку в самом начале.
Заметив, что лицо Байли Гэлинь побледнело, а в глазах полыхает пламя ненависти, Лу Ли втайне поразился. Она отчаянно вырывалась, поэтому Лу Ли просто обхватил пальцами её шею сзади и начал медленно вливать в неё водную изначальную энергию, чтобы успокоить бушующие чувства.
Спустя долгое время Байли Гэлинь наконец пришла в себя. На поле боя тысячи людей смотрели на неё — кто с благоговейным трепетом, кто с негодованием. Некоторое время она хранила молчание, а затем резко оттолкнула руку Лу Ли. Многоножка снова взмыла ввысь и, развернувшись, помчалась в сторону столицы, города Дуаньту.
— Байли Гэлинь! — окликнул её Лу Ли, его голос звучал крайне строго.
Стоило только оставить в стороне эти утомительные любовные переживания, как Лу-шисюн превращался в исключительно серьезного и сурового человека, который всегда отчитывал провинившихся шиди и шимей. Раньше её беспечному нраву доставалось от него больше всего.
Байли Гэлинь не обернулась. Она лишь тихо произнесла:
— Я поступила опрометчиво. Всплыли и новые, и старые обиды, я не сдержалась. По возвращении я сама предстану перед старейшинами для наказания.
— Я не хочу слушать о наказании, — Лу Ли пристально смотрел на её тонкую спину. — Что это за «новые и старые обиды»?
Он слишком мало знал о её прошлом. Хотя раньше она болтала без умолку, всё это были лишь мелкие забавные истории. Жизненный путь этой хрупкой, но невероятно упрямой девушки оставался для него загадкой.
Байли Гэлинь взглянула на него и на её лице промелькнула улыбка, в которой читалась легкая насмешка:
— Что, не боишься, что я снова применяю тактику «отпустить, чтобы схватить»?
Он в замешательстве отвел взгляд, но вскоре вновь серьезно посмотрел ей в глаза:
— Расскажи мне.
— В другой раз, — тихо вздохнула Байли Гэлинь. — Сейчас есть дела поважнее.
Цзи Тунчжоу одной рукой держал яшмовый сосуд с вином, а другой придерживал длинный рукав роскошного одеяния. Он медленно наполнил четыре кубка, и легким щелчком пальцев отправил три из них прямо к Е Е и остальным. Кубки с превосходным вином устойчиво опустились перед ними, не пролив ни единой капли.
— В моём ванфу это вино хранилось десять лет. В прошлый раз, когда вы приходили, его срок ещё не подошёл, а в этом году — в самый раз.
Он говорил непринуждённо, сохраняя спокойствие. Подняв кубок, он с улыбкой произнёс:
— Не думал, что вы придёте в Дуаньту. Полагал, что после того расставания мы не увидимся долгие годы, но вот мы снова встретились. Я пью за вас.
Е Е держал кубок, на его лице читались сомнения, он явно хотел что-то сказать, но медлил. По пути в Дуаньту они видели на границах государства Юэ бесчинства Угоу, а в городе Лугун и вовсе повсюду были последователи школы Лун Минцзо. Он думал, что Цзи Тунчжоу лишился сна и покоя от ярости, но тот преспокойно сидел в своём ванфу, наслаждаясь вином и яствами, а за кисейным пологом во внутренних покоях, казалось, ещё и скрывалась красавица.
Е Е задумчиво произнёс:
— Тун Чжоу, неужели у тебя уже готов надёжный план?
На этот раз Лун Минцзо, по-видимому, решили нажиться на чужой беде, и раз Цзи Тунчжоу так спокоен, значит, старейшина Сюаньшань-сяньшэн, стоящий за ним, наверняка принял меры. Но всё же это было странно. Цзи Тунчжоу никогда не отличался сдержанностью: он злился, когда хотел, и смеялся, когда хотел. А сейчас на его лице не было ни тени тревоги, и эта праздная небрежность совершенно не вязалась с его обычным поведением.
Цзи Тунчжоу усмехнулся, но не ответил на вопрос. Сидящая напротив Су Вань явно не понимала всех этих тонкостей; осушив кубок, она принялась разглядывать роскошное убранство ванфу. Увидев изящный нефритовый крючок для штор, она не удержалась, подошла и стала вертеть его в руках.
Цзи Тунчжоу мельком взглянул на неё, и девушка у окна на мгновение показалась ему другой, той самой маленькой и худенькой девочкой. Тогда она точно так же, с видом несведущей простушки, крутила эти крючки. Он машинально потянулся к рукаву, но того сверчка из фиолетового нефрита там уже не было.
Он достал маленькую иволгу из белого нефрита и капнул ей в клюв вина. Спустя мгновение птица издала чистую и звонкую трель, чем тут же привлекла внимание Су Вань.
— Поиграй лучше с этим, что толку разглядывать крючки для штор, — сяо-ван-е слегка улыбнулся и вложил поющую иволгу в ладонь Су Вань.
Су Вань, удивлённая и восхищённая, воскликнула:
— Не думала, что такой человек, как ты, может носить с собой подобные безделушки!
Цзи Тунчжоу рассмеялся:
— У меня их ещё много. Мяо Цин!
Из-за полога внутренних покоев тут же отозвался женский голос:
— Да, Мяо Цин здесь.
— Принеси тот сундук.
— Слушаюсь.
Е Е, услышав нежный и певучий голос девушки, явно принадлежащий юной особе, многозначительно улыбнулся. Неужели Цзи Тунчжоу наконец-то начал ценить подобные радости?
Кисейный полог приоткрылся, и красивая девушка в платье серовато-белого цвета с чёрной каймой на вороте и ярко-красного гибискуса за ухом почтительно вышла вперёд. Опустившись на одно колено, она высоко подняла деревянную шкатулку и мягко произнесла:
— Ван-е, Мяо Цин принесла.
Взглянув на её наряд, Е Е слегка вздрогнул: светло-бежевое платье, чёрная оторочка, цветок за ухом… Какой знакомый образ! Когда же она подняла голову, его удивление возросло ещё больше — черты лица девушки были на две-три части схожи с Лифэй, особенно эта едва заметная улыбка, полная очарования.
В его голове словно молния сверкнула, и он мгновенно всё понял. Он тут же обернулся к Байли Чанъюэ и увидел, что та тоже погружена в раздумья. Если бы он не понял, всё было бы хорошо, но теперь ему стало неловко. Пришлось сделать вид, что он ничего не заметил, и продолжать пить вино, отведя взгляд.
Цзи Тунчжоу открыл шкатулку. Внутри лежало множество безделушек, от которых когда-то была без ума Цзян Лифэй. Все эти годы игрушки каждый месяц тщательно протирали и убирали на место. Прошло шесть лет, а они выглядели как новые.
Су Вань, ничего не подозревая, хотела подойти поближе, но краем глаза заметила, что наряд девушки-служанки кажется ей знакомым. Бросив беглый взгляд, она вдруг вскрикнула:
— Лифэй?! А? Ой, нет… Э-э, считайте, я ничего не говорила…
Она в крайнем смущении посмотрела на Цзи Тунчжоу, но тот остался невозмутим. Он лишь махнул рукой, отпуская Мяо Цин обратно за полог, а сам достал из сундука маленькую бронзовую птичку и протянул её Су Вань.
Но теперь Су Вань было не до игрушек. Она неловко оглянулась на Е Е и остальных. Байли Чанъюэ покачала головой и внезапно произнесла:
— Ван-е, самообман до добра не доводит.
Цзи Тунчжоу будто и не слышал её. Он плеснул вина из кувшина в яшмовую чашу. Бронзовая иволга на его ладони вдруг шевельнулась, склонила голову к чаше, отпила вина и залилась трелью. Он улыбнулся, точь-в-точь как в те годы:
— А эта ведь ещё интереснее, не правда ли?
Су Вань только собралась ответить, как вдруг за дверью послышался шум и суета, а следом — торопливые, путаные шаги. В голосе управляющего, раздавшемся снаружи, слышались тревога и ужас:
Не успел он договорить, как дверь с силой распахнулась. В комнату ввалился император государства Юэ. Он явно очень спешил: его одежда была в беспорядке, а на одной ноге не хватало туфли. Обезумев от горя, он бросился к Цзи Тунчжоу и, задыхаясь, прохрипел:
— Тун Чжоу! Весть о том, что Сюаньшань-сяньшэн покинул этот мир… это правда?!
При этих словах Е Е и двое других вздрогнули и мгновенно вскочили. Так вот почему в городе Лугун столько учеников школы Лун Минцзо, вот почему на границах Юэ царит такой хаос! Сюаньшань-сяньшэн мёртв? Бессмертный старейшина, чей срок жизни явно ещё не подошёл к концу, — как он мог внезапно умереть?
Цзи Тунчжоу поддержал императора под локоть и, сохраняя спокойствие, тихо произнёс:
— Брат-император, не нужно паники. Сначала присядьте и переведите дух.
Император мёртвой хваткой вцепился в него, в его глазах читалось отчаяние, и он лишь без конца вопрошал:
— Неужели и впрямь мёртв? Неужели он мёртв?!
Цзи Тунчжоу равнодушно произнёс:
— Верно, он действительно мёртв. На него совершил внезапное нападение Цзун Цюань из Лун Минцзо, а тело в Павильон Синчжэн доставил я.
Император в мгновение ока рухнул на пол, лишившись сил, и лишь бормотал:
— Что же теперь делать… всё пропало… всё кончено…
Цзи Тунчжоу больше не пытался его успокоить. Он молча сел обратно в кресло и снова налил себе вина.
Е Е вскричал в изумлении:
— Тун Чжоу! Почему ты ничего нам не сказал?
Сюань Шаньцзы погиб на его глазах, он сам перевёз тело, а Лун Минцзо повсюду выказывает враждебность, границы государства Юэ охвачены смутой — как же он мог так спокойно жить в своём ванфу, утопая в роскоши? Был ли стоящий перед ними человек тем самым Цзи Тунчжоу, которого они знали?
Цзи Тунчжоу поднял на него взгляд. Окружающим показалось, что взор его был холодным и отстранённым, словно тёмные воды сюаньшуй, но в них будто скрывалось бесконечное неистовство и безумие. Его голос звучал очень тихо:
— И какая была бы польза, расскажи я вам?
Е Е не мог в это поверить:
— Мы же друзья, неужели ты решил взвалить всё это на свои плечи в одиночку?
Цзи Тунчжоу вдруг усмехнулся:
— Взвалить вместе? Чтобы нас всех вместе сяньжэни из Лун Минцзо избили до полусмерти, а мы бы поддерживали друг друга и со слезами на глазах рассуждали об истинных чувствах в мире людей?
Е Е внезапно умолк, прикрыв рот от удивления. Он, нахмурившись, смотрел на этого ставшего чужим Цзи Тунчжоу. Если бы с Юэ случилась беда, Цзи Тунчжоу непременно бы обезумел, и он действительно сходил с ума, но только не так, как они себе представляли. В прежние дни в месте испытаний Восточного моря юноша, сражавшийся не на жизнь, а на смерть с учениками Лун Минцзо, походил на слабого, но яростно рычащего зверя. Теперь же этот зверь больше не рычал, и его молчание сбивало с толку сильнее любого безумия.
— Что ты намерен делать? — Е Е перестал тратить слова впустую и сразу перешёл к делу.
Цзи Тунчжоу залпом осушил кубок вина, легким пинком перевернул на пол всё ещё рыдающего императора и негромко сказал:
— Перестань плакать. Слишком шумно.
Император с воплями вцепился в его ногу и дрожащим голосом спросил:
— Тун Чжоу! Тун Чжоу! Что же нам делать? Как нам быть?!
Этот пронзительный протяжный плач, точно стальные иглы, вонзался в его голову, причиняя невыносимую боль. Цзи Тунчжоу схватил кувшин, чтобы снова налить вина, но тот уже давно опустел. Он громко крикнул:
— Люди! Принесите ещё вина из погреба.
Он позвал несколько раз, но снаружи царила мёртвая тишина. Цзи Тунчжоу бросил взгляд в сторону выхода. Вдалеке несколько гуаньцзя и толпа слуг метались из стороны в сторону, словно мухи без головы.
Его лицо посуровело, и он вдруг вылетел наружу, точно выпущенная из лука стрела. Схватив главного гуаньцзя за спину, он с силой швырнул его вниз с высоты. Тот, нелепо размахивая руками и ногами, рухнул на землю, немного подёргался, и пятно крови окрасило белые плиты пола. Вскоре он перестал двигаться.
Метавшиеся люди наконец замерли, в ужасе оцепенели на месте. Цзи Тунчжоу холодно произнёс:
— Не сметь устраивать беспорядок. Всем вернуться на свои места. Любой, кто сделает хоть шаг за ворота ванфу, будет считаться перебежчиком.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
