Он всё ещё говорил на непонятном языке.
Лифэй изо всех сил пыталась вспомнить те крупицы заморской речи, что выучила за последние полмесяца, и запинаясь, слово за словом, ответила:
— Да, это твоё имя — Лэй Сююань.
Лэй Сююань… Честно говоря, это имя не пробуждало в нём никаких особых чувств. К стоящей перед ним необычайно красивой и благоухающей девушке он тоже не испытывал никаких воспоминаний — в нём не было даже той инстинктивной близости, которую он ощущал к вхождению духовной энергии в тело или к техникам пяти стихий.
Однако она не вызывала у него неприязни. Ни один мужчина не почувствовал бы отвращения к столь прекрасной особе, тем более к той, что пересекла океан ради него.
Лэй Сююань некоторое время смотрел на неё, затем медленно кивнул:
— Хорошо, иди.
Увидев, что он снова решительно развернулся, собираясь уйти, Лифэй в смятении позабыла все заморские слова и поспешно воскликнула на родном языке:
— Сююань, какие у тебя планы? Ты и дальше собираешься жить на этом острове?
Лэй Сююань тихо произнёс:
— Если хочешь оставаться здесь, учи язык как следует. У тебя нелепый акцент.
Она ведь не специально так разговаривала! Лифэй бросилась за ним вдогонку:
— В местной речи слишком много заковырок, ещё и язык нужно сворачивать в трубочку, это так трудно выучить. Сююань, если у тебя будет время, не мог бы ты меня немного поучить?
Не оборачиваясь, он вошёл во двор, бросив лишь одну фразу:
— Учись сама, рот у тебя есть.
Он сказал в точности то же самое, что и Жи Янь… Лифэй оставалось лишь, потерев нос, развернуться и пойти прочь. Что и говорить — хоть он, казалось бы, во многом изменился, в самой своей сути он остался прежним: никогда не приближался к неприятностям и вволю пакостил в тех пределах, когда его ещё не начинали по-настоящему ненавидеть. Все остальные старались наладить отношения с окружающими, а он всегда отталкивал тех, кто пытался стать ближе.
Первоочередной задачей и впрямь было научиться бегло говорить на иностранном.
Лифэй подняла голову и заметила проходящих мимо жителей деревни, которые смотрели на неё горящими взглядами, полными обожания и почтения. Она невольно улыбнулась. Многие здесь от рождения до самой смерти верили, что их остров. Это и есть весь мир. К тому же климат здесь был благодатный, и людям никогда не приходилось беспокоиться о еде и одежде. Именно поэтому нравы здесь были такими простыми и чистыми. Им, многострадальным выходцам из Срединных земель, эта чистота казалась наивной до глупости.
Должно быть, именно так и выглядит безмятежное довольство.
Она подошла к ним и, отчаянно жестикулируя, принялась на ломаном заморском языке вести беседу, в которой обе стороны мало что понимали. Если уж Жи Янь смог так хорошо выучить этот язык, она не верила, что не справится.
Так постепенно Шаньгуй-гунян с тетрадью и угольным карандашом в руках стала диковинным зрелищем для всей деревни. На прибрежных камнях, у края полей, на древесных пнях, у колодцев… везде, где были люди, бродила и она. Порой она, словно ребёнок, только начинающий говорить, бормотала что-то бессвязное, а порой, склонив голову над тетрадью, старательно что-то записывала.
С наступлением темноты, когда никто не видел, Шаньгуй-гунян бесшумно возвращалась на гору Цзиншань, а рано утром снова садилась на своего причудливого ездового зверя, похожего на рог, и неспешно летела в деревню, чтобы продолжить общение, в котором «голова быка не подходила к пасти лошади»1.
Деревенские жители быстро изучили распорядок дня Шаньгуй-гунян. Помимо того, что она повсюду искала собеседников, в свободное время она верхом на своём звере неподвижно зависала высоко в небе над двором Божественного посланника, с глубокой нежностью взирая на него. Иногда Божественный посланник, будучи в добром расположении духа, перекидывался с ней парой фраз, но чаще он с холодным безразличием игнорировал её. Жители деревни втайне сочувствовали ей и всё чаще ворчали на Божественного посланника за его бесчувственность.
Сами же виновники этих пересудов ничего не замечали. Время летело быстро, и в мгновение ока пролетело четыре месяца. Времена года на острове Цзюйин сменялись плавно, здесь царила вечная весна. Лишь в последнее время пронеслось несколько холодных ветров и прошли холодные дожди, но на горе Цзиншань листва не пожелтела ни на йоту.
Лифэй проснулась оттого, что на неё упали холодные капли дождя, скатившиеся с веток. Подняв голову, она поняла, что снова начался дождь. Инстинктивно оглядевшись, она не заметила никаких следов возвращения этого лиса, Жи Яня. Прошло уже четыре месяца, и неизвестно, где он снова развлекался в своё удовольствие.
Зевнув, она легко спрыгнула с древесного ствола. За эти четыре месяца она привыкла спать на деревьях и почти забыла, каково это — спать в постели.
Под холодным моросящим дождём она дошла до горного источника и, тщательно умывшись, применила технику Лихо. Вокруг Лифэй ярким светом засияло пламя, вмиг высушив одежду и тело. Сорвав широкий лист вместо зонта, она оседлала Рог Сы и, приободрившись, направилась к подножию горы, в деревню.
За это время она тоже подметила некую закономерность: если утром, когда она прилетала к его дому, двери и окна были открыты, значит, он уже проснулся. Стоило ей появиться, как он выходил из дома и перебрасывался с ней парой слов. Если же окна и двери были закрыты, значит, он решил поспать подольше — с тех пор как он стал Божественным посланником, он стал куда ленивее.
Сегодня она, кажется, встала поздновато. Интересно, ждёт ли её Лэй Сююань? Удастся ли сегодня поговорить с ним подольше? Лифэй казалось, будто она заново узнаёт Лэй Сююаня. Теперь, когда он ещё не успел полюбить её, его истинный характер предстал перед ней во всей красе, и это по-прежнему заставляло её погружаться в чувства без остатка.
Она могла влюбляться в него снова и снова, но не знала, сможет ли он полюбить её во второй раз.
Лифэй насмешливо улыбнулась самой себе. Конечно, можно было дождаться, пока он всё вспомнит. Если подождать несколько сотен лет, он, вероятно, вспомнит сам. Но это было бы сродни поражению. Неужели она не сможет пробудить в Лэй Сююане чувства к себе без проклятия плода цзяньму?
Выход из леса был уже совсем близко. Лифэй постаралась отогнать лишние мысли, Рог Сы резко ускорился и, словно молния, вылетел из чащи. Сквозь пелену моросящего дождя у въезда в деревню показался силуэт. Сердце её дрогнуло, Рог Сы мгновенно замедлился и плавно заскользил вперёд.
Это был Лэй Сююань. Лифэй завороженно смотрела на него. Волосы его по-прежнему были распущены, на плечи накинута верхняя одежда, а в руках он держал раскрытый бумажный зонт, пропитанный маслом. Он тихо стоял у ворот деревни, неизвестно кого поджидая.
— Сююань, — позвала она его, спрыгнув с Рога Сы. Подойдя к нему, она спросила на ещё не окрепшем заморском языке: — Почему ты здесь?
Лэй Сююань увидел, что она держит над головой огромный лист, с кончика которого непрерывно стекали прозрачные капли. Вид у неё был весьма забавный. Он едва сдержал улыбку и, стараясь казаться серьёзным, ответил:
— Просто так.
Просто так? Лифэй ошеломлённо смотрела, как он вложил ей в руки бумажный зонт, а затем быстро и решительно зашагал обратно под дождём. В её голове словно что-то щёлкнуло; она крепко сжала зонт и в несколько шагов догнала его. Поднявшись на цыпочки, она раскрыла зонт над его головой и с улыбкой произнесла:
— Сююань, можно мне зайти к тебе в дом? Я ничего не трону.
Он не сказал «да», но и не сказал «нет». Значит, это молчаливое согласие, верно? Лифэй всю дорогу шла на цыпочках, стараясь держать над ним зонт. Не пройдя и нескольких шагов, Лэй Сююань выхватил зонт у неё из рук и тихо бросил:
— Иди нормально.
Пользуясь случаем, она подошла ближе, слегка коснулась его рукава и, подняв голову, заискивающе улыбнулась:
— Тогда, пожалуйста, неси зонт ты.
Распахнув ворота во двор, он стряхнул воду с бумажного зонта и первым делом закрыл снаружи настежь открытые окна. Лифэй была зоркой и успела заметить лужи воды на письменном столе под окном, а на полу у самой двери тоже виднелись мокрые следы от дождя. Он наверняка долго ждал её, открыв настежь окна и двери, и в конце концов, не выдержав, отправился встречать её к окраине деревни.
Сердце Лифэй наполнилось теплом. Все тяготы этих месяцев вдруг стали лёгкими, как перышко. Он ради неё рисковал жизнью долгие годы, а она лишь несколько месяцев ночевала в лесу и ломала голову над иностранным языком. Разве это можно назвать страданием? Она знала: хоть Лэй Сююань редко говорил нежные слова, он отдавал все силы, чтобы заботиться о любимом человеке, и даже разделял с ним все печали и страдания.
Лэй Сююань когда-то говорил, что встреча с ней — это удача, ниспосланная небесами. Он ошибался. На самом деле это встреча с ним была её истинным счастьем.
Она последовала за ним в дом и первым делом всё осмотрела. Вопреки ожиданиям — будь то в академии или в Уюэтин. Его комнаты почти всегда пустовали, лишённые всякого убранства, но здесь всё было иначе. В углах стояло множество больших книжных стеллажей, плотно уставленных неведомо сколькими книгами. Хотя книг было много, на них не было ни пылинки. Сразу видно, что он часто их пролистывал. Вдоль другой стены, тянувшейся от стеллажей, стояло несколько горшков с цветами тех видов, что ей прежде не встречались. Один цветок был величиной с человеческую голову, цветом подобен туши, и источал густое благоухание.
Теперь он был Божественным посланником-дажэнь, и то, что он носил и чем пользовался, в бесчисленное множество раз превосходило прежнее. Даже стулья были инкрустированы драгоценными камнями, а вместо масляных ламп стены украшали сияющие жемчужины. Кровать была неправдоподобно огромной, а одеяло расшито золотыми нитями… Лифэй немного посмотрела на всё это, почувствовала, как рябит в глазах, и в итоге оставила в покое богатые украшения, подойдя к стеллажам, чтобы взглянуть на книги.
Она не узнавала ни единого знака в этих книгах, но сам их стиль не казался чужим: такие же знаки прежде были высечены на каменной стеле перед могилой иноземцев. Должно быть, это была письменность заморских земель.
Не в силах понять написанное, Лифэй оставалось лишь опустить взгляд на цветочные горшки и спросить:
— Эти книги и цветы подготовили жители деревни?
Ей не верилось, что простодушные до глупости люди Цзюйин могли раздобыть подобные вещи. Эти цветы и книги явно не могли появиться на острове Цзюйин; здесь, пожалуй, не нашлось бы ни одного грамотного человека, а жизнь всё ещё оставалась на уровне первобытного самообеспечения.
Лэй Сююань поставил чашку чая на стол и бесстрастно произнёс:
— Я собирал их в разных местах в эти два года, когда было свободное время. Заморские земли обширнее, чем можно вообразить. Я собрал книги из разных краёв. А эти цветы — вещи из легенд, но и они лишь крошечная часть. Не знаю, когда мне удастся до конца познать всё, что есть за морем.
Лифэй с чашкой в руках во все глаза смотрела на него. Эту речь он произнёс на языке заморских земель, и слова были слишком сложными — она слышала звуки, но не понимала смысла.
Лэй Сююань с лёгким пренебрежением и в то же время с усмешкой вытянул со стеллажа две книги и указал на стул перед собой:
— Если учиться только говорить, то в итоге так и останешься сяньшэн «белых знаков»2.
— Иди сюда, садись, начну учить тебя с самых простых знаков.
На этот раз она поняла почти всё и с радостью подошла и села. Достав из-за пазухи угольный карандаш и тетрадь, она приняла вид прилежной и жадной до знаний ученицы.
Лэй Сююань из любопытства взял ту тетрадь, с которой она прежде не расставалась, и пролистал её. Внутри всё было испещрено знаками Срединных земель — ими было записано произношение различных заморских слов, а рядом пояснялось значение каждой фразы. Он всё же не выдержал и тихо рассмеялся.
— Не смейся! — Лифэй выхватила тетрадь, охваченная стыдом и раздражением. — Как мне ещё учиться, если не так? Здесь ведь никто не знает грамоты.
- Голова быка не подходит к пасти лошади (牛头不对马嘴, niútóu bù duì mǎzuǐ) — идиома, означающая, что сказанное совершенно не вяжется с делом или разговор ведётся невпопад. ↩︎
- Сяньшэн «белых знаков» (白字先生, báizì xiānshēng) — человек, который часто ошибается в чтении или написании иероглифов, заменяя их на похожие по звучанию. Корни идиомы уходят в позднюю империю (эпохи Мин и Цин), когда грамотность и владение иероглификой ценились крайне высоко. В народе бытовала притча о наставнике, который брал деньги за обучение детей, но сам постоянно ошибался в иероглифах. Когда его спросили, почему он учит читать ошибочные знаки, он сослался на то, что бумага чистая («белая»), поэтому и иероглифы «белые». ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
