Сяо Юй смотрел на него. В душе он, казалось, понимал всё, но в то же время ему чего-то недоставало; он пристально глядел на Се Яньфана, словно ожидая лишь одного его слова, чтобы разум окончательно прояснился, однако Се Яньфан вдруг сменил тему.
— Ты ещё слишком мал, тебе не понять этих дел, — сказал он.
В глазах Сяо Юя мгновенно отразилось нескрываемое раздражение:
— Если скажешь, я сам обдумаю. Понимаю я или нет — мне лучше знать.
Эта ничем не прикрытая вспыльчивость и была его истинной натурой. Се Яньфан, казалось, не заметил её: он не испугался и не стал его успокаивать, лишь покачал головой:
— Я знаю, что А-Юй очень умен, но ребёнок и взрослый — это разные вещи. Тебе кажется, что ты понял, но на самом деле это лишь знание наполовину, словно понимаешь, а словно и нет. Это не принесёт тебе пользы, а лишь затуманит разум. Не спеши, просто спокойно наблюдай за императорским двором, а я, твой дядя, буду понемногу рассказывать тебе обо всём, чтобы ты лично проверял всё на практике. Только так можно обрести истинное понимание. Совсем как…
Он поднял руку и коснулся щеки Сяо Юя.
— Как тогда, когда я повёл тебя на поле битвы, чтобы встретить разбойника Сяо Сюня. Пока я рядом с тобой, бояться нечего.
Сяо Юй смотрел на стоящего перед ним гунцзы. Рука его была тёплой и нежной, а глаза — словно вешние воды; совсем как у матери, чей облик он уже почти начал забывать.
В этом оцепенении Се Яньфан убрал руку, выпрямился и улыбнулся.
— Впрочем, сейчас есть одно дело, в котором Ваше Величество может поупражняться.
Сяо Юй поспешно спросил:
— Что за дело?
Се Яньфан ответил:
— Не злись на Великого наставника.
Сяо Юй охнул и насупился:
— Но он обижает Чу-цзецзе…
— Я имею в виду, не позволяй другим заметить, что ты злишься на Великого наставника, — с улыбкой произнёс Се Яньфан. — Если они узнают об этом, то придут спорить с тобой. В таком случае ты не только не поможешь своей Чу-цзецзе, но и заставишь её беспокоиться о тебе.
Сяо Юй задумался:
— Если никто не будет знать, что я злюсь на Великого наставника, они перестанут следить за мной.
— И тогда можно будет просто наблюдать, как они спорят друг с другом, — сказал Се Яньфан. — При императорском дворе поводов для ссор бесчисленное множество, и никто не может всегда поступать по своей воле и добиваться желаемого во всём. Великий наставник не исключение.
На этот раз Сяо Юй серьёзно кивнул:
— Кажется, я понял.
— По сути, нужно просто не давать другим разгадать твои мысли, — продолжал Се Яньфан. — Сердце императора должно быть непостижимо, его нельзя прочесть. Не позволяй никому узнать, кого ты ненавидишь и кого любишь. Тогда никто не сможет использовать твои чувства и предпочтения, чтобы управлять тобой. Только так, восседая в императорском дворе, ты сможешь по-настоящему править людьми в Поднебесной.
Сяо Юй снова кивнул, встал и сжал руку Се Яньфана:
— Благодарю за наставление, дядя.
Эх, он потратил столько слов, проявил крайнюю искренность, а этот ребёнок лишь теперь проявил к нему искреннюю теплоту. Поистине, врождённое сердце императора. И он изваяет это сердце так, чтобы оно приняло самый желанный для него вид.
Се Яньфан улыбнулся и слегка подтолкнул его:
— Иди, покажи Чу-цзецзе сочинение, которое ты написал. Если ты будешь рад, то и Чу-цзецзе будет рада.
Сяо Юй послушно и радостно ушёл, прижимая к себе свиток. Се Яньфан не последовал за ним; он остался стоять снаружи, слушая, как из кабинета Чу Чжао доносится смех.
Смех Сяо Юя, смех Чу Чжао и хмыканье Се Яньлая.
— Я неграмотен, Вашему Величеству не нужно показывать это мне, я всё равно ничего не пойму.
— Ваше Величество ещё так мал, а пишет так хорошо! Тебе уже столько лет, а ты неграмотен и совсем не стыдишься, чем тут гордиться!
— Хоть дядя и не знает грамоты, зато может убивать врагов, так что есть чем гордиться.
— Ваше Величество мудр. Когда в будущем ваши золотые уста и нефритовые речи смогут вершить дела, пожалуйте мне высокий чин и щедрую награду.
— Не смей учить ребёнка плохому.
— Ваше Величество так мудр, разве ему нужны мои поучения?
Трое в покоях весело переговаривались. Се Яньфан, стоя снаружи, тоже слегка улыбнулся. Вот видишь, радость Чу-цзецзе не была нарушена.
Поэтому не стоит так много думать. Разве может тот, кто стал императором, зависеть от чужих радостей и печалей?
Се Яньфан отвёл взгляд и пошёл прочь. Покидая внутренний дворец, он невольно обернулся. Ему казалось, что он всё ещё слышит доносящиеся оттуда голоса и смех.
Быть в плену чужих радостей и печалей… разве это не приносит счастья?
…
Прошла ночь, но эта мысль всё ещё занимала Се Яньфана.
Получив награду за Се Яньлая, Се Яньфан снова попросил освободить его от утреннего приёма. Он сидел в праздности за игрой в шахматы и размышлял, а когда Цай-бо пришёл налить ему чаю, задал этот вопрос и ему, чем окончательно сбил старика с толку.
— И что в этом хорошего? — старый слуга недоумённо уставился на него.
— Вот и я не знаю, — ответил Се Яньфан, подперев рукой подбородок и глядя на доску. — Потому и любопытно.
Цай-бо хмыкнул и, взяв камень, выставил его на доску:
— Гунцзы, вы проиграли.
Се Яньфан выпрямился и ахнул:
— Ой, как же ты заметил эту оплошность?
Цай-бо улыбнулся:
— Теперь, когда гунцзы оказался в плену чужих радостей и печалей, вы счастливы?
Се Яньфан расхохотался, затем прикусил губу и медленно кивнул:
— А ведь и правда, мне немного радостно.
«Серьёзно он это или шутит?» Цай-бо нахмурился:
— Гунцзы, о чём таком вы грезите? Неужели вам стало скучно оттого, что в последнее время вы видели слишком много суеты?
Се Яньфан с улыбкой ответил:
— Разве суеты может быть много? Нет, вовсе не много, — с этими словами он принялся заново расставлять камни на доске.
Цай-бо перешёл к делу.
— Вчера вечером Се Яньлай не вернулся. Он отправился пить с людьми из армии. Угощал Линь Кунь, младший сын Линь Фэна из Управления войск и коней.
Се Яньфан коротко отозвался и выставил камень, не выказывая интереса.
— Вчера вечером в усадьбе Великого наставника тоже был пир. Наш новоиспечённый генерал маневренного отряда Лян Цян также присутствовал.
Се Яньфан улыбнулся и поставил следующий камень:
— Так и должно быть. Отныне он — ученик, вошедший в дом Великого наставника.
Цай-бо продолжил:
— Вчерашний пир прошёл как обычно. Мы расставили соглядатаев внутри и снаружи. Нам известно всё: от того, кто пришёл на пир, до того, что именно подавали к столу.
Се Яньфан снова кивнул.
— Кроме нас, за ними следил ещё один отряд, — сказал Цай-бо. — Хоть они и скрывали следы, свою принадлежность они не таили. Я своими глазами видел их поясные жетоны. Это армия Лунвэйцзюнь.
Рука Се Яньфана, занесшая камень над доской, замерла. Он посмотрел на Цай-бо.
Цай-бо, глядя на Се Яньфана, слегка улыбнулся и добавил:
— И ещё: сегодня на утреннем приёме императрица по-прежнему не опускала занавес.
Се Яньфан бросил камень. Его глаза, обычно спокойные, как озёрная гладь, в мгновение ока ожили, и он громко рассмеялся.
А-Чжао-сяоцзе смела и проницательна, у неё есть войска и власть — как она может послушно сидеть за опущенным занавесом? Как она может со всеми любезничать и со всеми соглашаться?
Будь так, даже став императрицей, чем бы она отличалась от заурядных, ничем не примечательных смертных?
А-Чжао-сяоцзе в роли императрицы должна стоять надо всеми живыми существами, должна быть лишена сердца, лишена чувств и лишена сомнений.
Такая А-Чжао-сяоцзе…
Се Яньфан смотрел на шахматную доску, и взгляд его сиял:
— Именно такая императрица мне и нужна.
И именно так она больше всего походила на него самого.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
