В столице уже наступила весна. Гунян сменили наряды на весенние, любуясь цветами и видами. Они и сами были частью весеннего пейзажа.
Однако в эти дни столичные гунян редко выезжали на прогулки, в основном собираясь в садах чьих-нибудь усадеб.
Одна гунян въехала во внутренний двор в повозке; не дождавшись, пока та остановится, она спрыгнула на землю, вызвав сердитый взгляд следовавшей за ней служанки:
— Сяоцзе, соблюдайте приличия.
Гунян поспешно выпрямилась и пошла чинным шагом, но через несколько шагов её терпение лопнуло. Подхватив юбки, она припустила бегом вглубь дома, оставив позади сердитую и встревоженную служанку.
В садовом павильоне у воды сидели семь или восемь гунян. Одна играла на цине, но музыка была безжизненной; другие играли в го, но камни на доске давно не двигались. Две гунян переговаривались через игровое поле, остальные тоже тихо шептались.
— Я пришла, я пришла! — закричала гунян ещё издалека.
Остальные тут же обернулись, некоторые встали навстречу. Не успела прибежавшая войти, как посыпались вопросы:
— Ци Лэюнь, ну как?
— Разузнала что-нибудь?
— Видела их?
Гунян Ци Лэюнь вбежала внутрь и, не спеша с ответом, первым делом налила себе чаю, осушив чашку одним глотком. Лишь после этого она перевела дух.
— Не видела, — сказала она.
Окружившие её гунян разочарованно зашумели:
— Какая же ты бесполезная.
— Сама ведь говорила, что не побоишься ворваться куда угодно.
Ци Лэюнь ответила:
— Лян Цинь сказала, что раны тяжёлые и никого не принимают, не могла же я вломиться силой? Что касается Чу Чжао, то ко мне вышла сама Чу Тан и сказала, что Чу Чжао тоже никого не видит и она не смеет её беспокоить. Если бы я полезла напролом и она меня побила, что бы я тогда делала?
Но тут она снова замахала руками, привлекая внимание.
— Впрочем, одну вещь я выяснила точно: после того как Чу Чжао закончила ругаться, в усадьбе Лян — ни звука, а семья Чу больше не наведывалась к Лянам.
Гунян переглянулись.
— И что это значит?
— Кто же победил?
Ци Лэюнь хлопнула в ладоши:
— Стоит ли спрашивать? Конечно, победила Чу Чжао. Сначала побила, потом обругала, и в итоге — тишина.
Все и сами это понимали, но просто не могли поверить. Гунян наперебой затараторили:
— Неужели взрослые в семье Лян проявили великодушие и не стали связываться с этой деревенщиной?
— Если бы не хотели связываться, не стали бы шуметь с самого начала. Сначала шумят, а потом молчат — либо им заплатили, либо им пригрозили.
— Не думаю, что у семьи Чу найдутся такие деньги.
— Значит, пригрозили.
— Чу Чжао умудрилась угрожать семье Лян?
В павильоне у воды поднялся шум, но долгие обсуждения не дали результата, только голова пошла кругом.
— Ладно, ладно, — призвала всех к порядку одна из гунян. — Хватит гадать. Будем внимательны и понаблюдаем, со временем всё прояснится.
— Тогда давайте поедем погуляем, — предложила другая. — Не можем же мы вечно прятаться из страха, что эта Чу Чжао придёт и побьёт нас.
Это было бы слишком позорно, поэтому гунян дружно согласились. Решили отправиться за город на весеннюю прогулку. Началась суета: повозки, лошади, слуги и служанки — вся эта шумная толпа двинулась по улицам. У городских ворот неизбежно возник затор.
Не дожидаясь распоряжений стражи ворот, слуги принялись разгонять остальных людей.
— Дорогу! Прочь с дороги!
Видя свирепость этих слуг, их роскошное убранство и обилие лошадей и повозок, простые люди поспешно расступались. Лишь одна повозка, оказавшаяся позади, не успела вовремя уйти с пути.
— Почему загородили дорогу! — прикрикнули слуги гунян. — Живо в сторону!
С этими словами один из них шагнул вперёд и схватил лошадь под уздцы, собираясь отвести её в сторону.
Повозка была широкой и простой. На козлах сидел кучер, а рядом стоял слуга в зелёном одеянии с мечом за спиной. Поначалу они хранили молчание, но, увидев, что лошадь схватили, слуга в зелёном мгновенно помрачнел.
— Дерзость! — выкрикнул он, положив руку на рукоять длинного меча.
Под его окрик кучер крепче сжал вожжи. Лошадь, которую держал слуга, громко заржала, мотнула головой и отшвырнула наглеца прочь.
Здешние слуги оторопели, а затем разозлились ещё пуще:
— Что вы творите!
— Эй, малец, ты что, за оружие хватаешься?
— Это столица, у подножия Сына Неба1!
Слуга в зелёном оставался бесстрастным, меч вот-вот должен был покинуть ножны.
Вдруг из повозки донёсся голос:
— Ду Ци.
Это был молодой мужской голос, мягкий, но властный. Ду Ци с лязгом вогнал начавший выходить из ножен меч обратно.
— Уступи дорогу, — продолжил голос из повозки.
Стоило ему сказать это, как ржавшая лошадь успокоилась и послушно потянула повозку в сторону, освобождая проезд через ворота.
Слуга в зелёном, которого назвали Ду Ци, холодно взглянул на обидчиков и, не говоря ни слова, пришпорил коня, следуя за повозкой.
Опомнившись, слуги разозлились ещё больше:
— Откуда только взялись эти деревенщины!
— Правил не знают!
— Может, мне поучить тебя манерам?
— Ладно, едем скорее, — нетерпеливо прикрикнула из повозки одна из гунян. — Хватит время терять.
Слуги поспешно отозвались, припрятали свой гнев и, прогнав оставшийся народ, вывели кавалькаду гунян за город.
Простые люди у ворот привыкли к подобному и, не выражая недовольства, снова выстроились в очередь на вход.
Слуга в зелёном и повозка тоже вернулись в строй. Стоявший рядом прохожий, видя всё ещё недовольное лицо слуги, не удержался от улыбки и совета:
— Не сердись, нынче у знати такой обычай — так выезжать из города.
Ду Ци хмуро ответил:
— Городские ворота им не принадлежат, как можно быть столь заносчивыми?
Люди только ахнули. И правда деревенщина.
— Значит, ты не видел, как выезжают из города роды Ян и Чжао. Когда лаофужэнь из дома Чжао едет возжигать благовония, даже чиновники должны спешиться или сойти с повозки, уступая путь, — сказали они. — Если бы ты вот так загородил дорогу людям Чжао или Ян, тебя бы уже давно втоптали в грязь. Раз у вас нет ни денег, ни власти, чего вы ещё ждёте?
Желваки на скулах Ду Ци заходили ходуном, он хотел что-то ответить, но в итоге промолчал, лишь холодно усмехнулся.
«Ох уж эта молодёжь, жизни не видевшая. Хотят быть героями, завидев несправедливость на дороге, издают клич2», — подумали люди.
Они привыкли к такому и втайне посмеивались: кто в наше время захочет быть героем?
Городские ворота столицы были широкими, воины даже не проверяли проходящих, так что в суматохе все быстро прошли.
Едва они миновали ворота, как увидели отряд всадников, спешивших из города. При виде их народ расступился сам собой, без всяких окриков.
Но повозка со слугой в зелёном, только что вошедшая в город, продолжала двигаться вперёд, заставив недавних попутчиков заволноваться.
— Вот деревенский олух, — зашептали они. — И правда решил в герои податься? Уж лучше бы с теми, первыми, сцепился. А сейчас он прет прямо на евнухов Восточного дворца!
А это ведь самые… вторые, ну или, пожалуй, тоже первые по могуществу люди в столице. Влияние Третьего принца немногим уступало мощи наследного принца, а порой и превосходило его.
— Этому деревенщине не сносить головы!
Люди на улице от напряжения почти перестали дышать, но вдруг увидели, как из двух сближающихся сторон первыми остановились евнухи Восточного дворца. Возглавлявший их служитель с почтительной улыбкой спрыгнул с коня и поспешно подбежал к повозке.
— Се-сань-гунцзы! — радостно воскликнул он. — Наконец-то вы прибыли! Тайцзыфэй-дянься уже несколько раз спрашивала о вас. Если бы вы не приехали сейчас, Дянься сама бы отправилась на поиски за пределы дворца.
Напряжённые зрители услышали это, и дыхание у них перехватило окончательно.
Третий гунцзы?
Тайцзыфэй лично прислала встречать?
Неужели это…
Занавеска повозки приподнялась, и взорам предстал молодой человек лет двадцати. Черты его лица были тонкими и ясными, лик — светлым, подобно луне. Одет он был в иссиня-чёрные шелка.
— Заставил Дянься беспокоиться. Я залюбовался горами и водами, вот и задержался в пути. Это вина Яньфана.
- У подножия Сына Неба (天子脚下, tiānzǐ jiǎoxià) — в столице, в непосредственной близости от императора. ↩︎
- Завидев несправедливость на дороге, издавать клич (路见不平一声吼, lù jiàn bù píng yī shēng hǒu) — вмешаться, когда видишь несправедливость, заступиться за слабого. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
