Её одежда была сброшена в несколько движений и беспорядочно рассыпалась вокруг.
— Ваше Вели… — только она запрокинула голову и открыла рот, как его губы уже скользнули к её шее. Горячий кончик языка нежно прошёлся по тонкой коже горла — и это было похоже на то, как хищник смыкает зубы на добыче, заставив её сердце болезненно сжаться.
Огонь в его глазах, сила его рук, желание, без стеснения рвавшееся сквозь его губы и зубы — она чувствовала всё это до последней черты, и не было никакой возможности противостоять.
Порыв ночного ветра ворвался сквозь занавеску, и она вся вздрогнула. Снаружи смутно угадывались силуэты двух евнухов, ожидавших у экипажа.
Разум её на мгновение прояснился. Она вдруг вспомнила, что всё это происходит в его императорском экипаже, да ещё и у задних ворот резиденции Ди. Это… это же невозможно!
Она собрала все силы и повернула голову в сторону, с трудом высвободив глоток воздуха.
— Ваше Величество, подождите, — быстро проговорила она и торопливо уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь его оттолкнуть.
Он не шелохнулся. В его глазах огонь взметнулся многократно, и на лице не было и тени намерения сдерживаться. Он перехватил её запястья, выдернул из-за её пояса кушак и ловко несколькими оборотами связал ей руки, закинув их высоко над головой.
Одним движением он лишил её всякой возможности сопротивляться.
Она растерялась и уставилась на него. Руки инстинктивно дёрнулись, пытаясь вырваться, — но тщетно. Кушак держал крепко, не причиняя боли, и не давая никакой свободы. Её захлестнуло смущение, и лишь тогда она поняла: он решил, что она просто не хочет его касаний.
Но он сегодня был невыносимо неукротим.
Она только собиралась снова что-то сказать, как он уже склонился над ней и принялся без малейших колебаний изучать её тело.
Он знал, куда прикоснуться, как прикоснуться и с какой силой.
Он знал её так хорошо. Губы, язык, пальцы — всё безошибочно находило каждое место, от которого она дрожала, превращая её в податливую весеннюю воду.
Она сдавалась всё больше. Мысли о том, чтобы его оттолкнуть, окончательно растворились. Острое ощущение беспомощности, невозможность сопротивляться — всё это будоражило её так сильно, что она уже не могла сдержать тихих стонов.
Он всегда любил слышать её голос. Стоило ей только подать звук, и дыхание его становилось тяжелее, желание острее, а руки — безжалостнее.
В конце концов она не выдержала. Затуманенными глазами она смотрела на него, извивая запястья, и прошептала сквозь слёзы:
— Ваше Величество…
Но этот шёпот был до странного нежен и соблазнителен.
Он слегка замедлился и внимательно посмотрел на неё. Он понял, что она хочет разжалобить его. Намеренно приподнявшись, он замер, глядя на неё сверху вниз, и перестал её трогать.
Она лежала полуобнажённой, разорванные складки шёлка не скрывали её тела. Нежная белая кожа блестела от испарины, и тусклый свет в экипаже окрашивал её в матовое золото. Руки, связанные кушаком от её чиновничьего одеяния, были изогнуты над головой, распущенные волосы разметались вокруг, а выражение лица — наполовину беспомощное, наполовину завораживающее — могло бы соблазнить даже небожителя.
Воистину неотразима.
Кто мог бы не находить её прекрасной?
В обычной жизни она была лишь оболочкой чиновника Мэн. Но стоило снять эти чиновничьи одеяния, и она ничуть не уступала ни одной женщине, умеющей быть нежной, обворожительной и притягательной.
А ещё в ней было то, чего не было ни в одной другой — пылкость и бесстрашие. В близости она была ему под стать, словно две струны, звучащие в совершенной гармонии. Как он мог сдерживаться?
— Ваше Величество? — видя, что он не двигается, она снова тихо окликнула его, продолжая извивать запястья, решив, что он наконец готов отпустить её.
Он и правда медленно распрямился. Но уголки его губ слегка изогнулись, огонь в глубине глаз разгорелся ещё сильнее. Он неспешно приподнял полу халата, что-то расстегнул у пояса и, вздёрнув бровь, не отрывал от неё взгляда.
Она взглянула, и лицо её в ту же секунду залила густая краска. Она даже забыла, что можно зажмурить глаза. Дыхание пресеклось в горле. Руки забились в путах с удвоенной силой, и она бы провалилась сквозь землю, если б только могла.
Она думала, что он выпрямился, чтобы освободить её. А он вот так… вот так открыто и беззастенчиво дразнил её!
Мудрый и просвещённый государь, в глазах придворных — невозмутимый и сдержанный, чуждый страстям… Кто мог бы подумать, что наедине с ней он позволяет себе такую бесстыдную дерзость?
Она мысленно осуждала его «бесстыдство», и не замечала, что сама давно позабыла всякое приличие рядом с ним.
Только вот оторвать взгляд она не могла.
Раньше, конечно, ей случалось видеть, но никогда — вот так, так отчётливо и ясно.
Она знала, что он необычайно красив, что каждая черта его лица и каждая линия тела безупречны, но не подозревала, что и там он тоже… тоже так…
Во рту пересохло, в голове помутилось, и тело налилось ещё большей слабостью.
Она только начала мысленно корить себя, как он вдруг навис над ней, и тёплые ладони легли на её гладкие голени, скользнули вниз, обхватили щиколотки, вынуждая её раскрыться.
Она вздрогнула от неожиданности.
Хотелось уклониться, но его сила была непреодолима. Хотелось накричать, но нельзя было преступить черту, отделявшую подданного от государя.
Глядя, как он вздёрнул бровь и пристально, неторопливо смотрит туда, она почувствовала, что кровь вот-вот проступит сквозь кожу лица от стыда. Она и представить не могла, что после всего, что между ними было, ещё найдётся что-то, способное её смутить.
Если он решил её мучить, у неё не было ни единого шанса дать отпор.
Только сейчас она поняла, что рядом с ним она лишь капля в океане. Всё её прежнее бесстрашие не шло ни в какое сравнение даже с малой долей того, на что способен он.
Насмотревшись, он потянулся к ней пальцем и принялся легонько задевать самое чувствительное место. Поднял глаза на неё. Когда он заговорил, в его хриплом голосе потрескивали огненные искры:
— Впредь, что бы ни происходило, — не смей действовать в одиночку и уклоняться от встреч со мной.
Она дрожала мелкой дрожью.
Эта унизительная поза, эти искусные ласки — она уже не была способна противостоять ему.
Волны желания накатывали одна за другой, неудержимо захлёстывая последние остатки рассудка. Она лишь кивала, соглашаясь с чем угодно, лишь бы он отпустил её.
Увидев её согласие, он слегка расслабил брови. Его хватка ослабла, он освободил её.
Она попыталась было поджать ноги, но не успела — он оказался быстрее. Не дав ей перевести дыхание, он одним толчком вошёл в неё, вырвав из её горла изумлённый вскрик.
Последний звук застрял в горле и рассыпался, вырываясь наружу прерывистыми обрывками в такт его движениям — безудержно нежными, уплывавшими вместе с ветром за пределы экипажа.
Стоило ей вспомнить, что снаружи стоят люди, как она всем телом напряглась. Его горло издало низкий хриплый звук, и он стал ещё неистовее.
Несколько месяцев без близости — неудивительно, что он не сдерживался. Как хищник, спустившийся с горы, он поглотил её без остатка, не оставив ни следа прежней неприступности.
В экипаже было тесно, и простора не хватало. Сделав несколько глубоких вдохов, он остановился. Приподнял руку, одним движением развязал кушак на её запястьях, обнял её за талию и сел, усадив её перед собой верхом.
Она была совершенно обессилена и уже не думала о позах. Едва поднявшись, она обвила руками его шею и прильнула к его плечу, позволяя ему обхватить её бёдра и двигать ею по своему желанию.
Карету наполнял тяжёлый запах страсти. Одежда прилипла к телам от пота, дыхание становилось всё грубее и неровнее, в глубине глаз у обоих плясали огненные искры.
Он чуть двинулся — и замер. Переключился на её губы, стиснул их зубами, руки принялись ласкать её тело, вызывая волны судорожных сжатий. Видя, как она нетерпеливо хмурится, чувствуя, как её пальцы впиваются ему в плечи сзади, он приглушённо произнёс:
— Теперь двигайся сама.
Она медленно приоткрыла глаза. На переносице блестела капля пота, вид у неё был самый жалкий. Она уткнулась лицом ему в шею и едва слышно пролепетала:
— У меня совсем нет сил…
Он сжал её подбородок и заставил поднять голову, затем резко дёрнул бёдрами вверх. Увидев, как вспыхнули её щёки, он понял, что она притворяется, и жёстко произнёс:
— Двигайся.
Он холил её, любил, потакал ей. Он месяцами позволял ей не приходить к нему. Он сдерживался и не слал ей повелений явиться на аудиенцию. Он замораживал тоску по ней глубоко в сердце. Но сегодня, увидев её, уже не мог сдержать желание, хлынувшее неудержимым потоком. Столько времени они не были близки — и она смеет говорить, что у неё нет сил?!
А она и сама была недовольна. Именно в ночь свадьбы Шэнь и Ди он похитил её и делает вот это в своей повозке у ворот резиденции, нисколько не думая о достоинстве государя и о слугах снаружи, не оставляя ей никакого стыда. Раз уж он сам выбрал место и думает только о собственном удовольствии, с какой стати ещё и она должна трудиться?
Его неукротимость и впрямь не знала себе равных в Поднебесной.
Точно так же и с тем указом, упразднившим право Центрального секретариата на предварительное обсуждение выбора императрицы: не посчитавшись со всем, что она прежде обдумала ради него, он взял и одним росчерком пера подорвал собственную добрую славу.
Чем больше она об этом думала, тем сильнее кипело у неё внутри. Она стиснула руками его шею, повторила его же приём и укусила его за мочку уха. Вторая рука скользнула вниз и принялась ласкать его грудь. Она тихо прошептала:
— Так как же Вашему Величеству угодно, чтобы я двигалась…
Живот мягко сжался, и она с силой потянула его в себя, крепко зажимая.
Он резко нахмурился, обхватил её за талию и стремительно вышел.
Руки, обнимавшие её, слегка дрожали. Он долго тяжело дышал, прежде чем потянулся за одеждой и вытер оба их тела.
Её щёки снова залила краска.
Она нарочно хотела поскорее вывести его из строя, но он всегда отличался исключительным самообладанием и в нужный момент умел держать себя в руках. Никогда прежде она не доводила его до такой последней черты.
Он держал её в объятиях, и в его глазах ещё не угас огонь.
— Добилась своего. Довольна?
Она хорошо читала его сейчас. Боясь, что он снова притянет её к себе, она отвела взгляд и сменила тему:
— Если Ваше Величество и впрямь желает исполнить волю вашей подданной — зачем же было упразднять право Центрального секретариата предварительно обсуждать выбор императрицы?
Он промолчал, его руки продолжали не спеша ласкать её.
Она слегка уклонялась и продолжила:
— Сейчас придворные боятся мощи Вашего Величества и не смеют возражать открыто. Те, кто мечтает о высоких постах в Государственном совете, и вовсе пользуются случаем, чтобы угодить. Но неужели Ваше Величество не думает о том, как будущие историки оценят этот поступок?
Его рука на мгновение замерла. Брови вздёрнулись, взгляд скользнул к ней с намеренной небрежностью.
— Мне следует вас наградить за то, что в такую прекрасную ночь вы осмелились на дерзкое увещевание?
Она осеклась и не нашлась что ответить.
Что сделано, то сделано. Её слова теперь были бесполезны. Но разве не затем она и говорила, что негодовала на его единовластие, на то, что он не посоветовался с ней заранее…
Едва эта мысль мелькнула, она сама себя испугалась.
Он — государь несравненного величия. Разве ему нужно с ней советоваться? Подавать советы — её долг подданного, но как могла она допустить столь дерзкую мысль, преступающую все границы… Неужели то, что он хорошо с ней обращается, заставило её возомнить о себе?
Казалось, он читал в её душе. Его взгляд стал острым и ясным.
— Коли придворные считают меня государем твёрдым и прозорливым, — заговорил он, — то должны понимать: твёрдость склонна к единовластию, а прозорливость — к субъективным суждениям. Даже у мудрого правителя бывают минуты единоличных решений и пристрастных взглядов. И через сто лет история не будет судить обо всём правлении по одному лишь этому поступку. — Он провёл рукой по её лицу, и в уголке его губ появилась лёгкая улыбка. — К тому же… ты и впрямь хочешь видеть, как я возвожу в императрицы другую?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
