Изначально дело, дойдя до этой точки, уже считалось бы решенным, и на нем можно было бы поставить точку.
Однако никто не ожидал, что Бися также заключит того человека в Цзунчжэнсы. Ночью Бися лично отправился в Цзунчжэнсы, а по возвращении во дворец тайно призвал императорского врача.
— Бэйчэнь, ты загоняешь Бися в угол, — услышав новости, Шэнь Сихэ повернулась и пристально посмотрела на Сяо Хуаяна.
Стояла удушающая летняя жара, но он, облаченный в легкий плащ, сидел у жаровни. Угли ароматного угля светились красным, отбрасывая блики на его бледное, почти прозрачное лицо, отчего весь его облик казался еще более нереальным. В груди Шэнь Сихэ необъяснимо защемило, и она отвела взгляд.
— Я обещал старшей принцессе, что благополучно провожу Шунань-ванфэй обратно в ее дом, — Сяо Хуаян перехватил взгляд Шэнь Сихэ и слегка согнул пальцы, словно желая отодвинуться подальше от огня, инстинктивно пытаясь скрыть очевидное.
Шэнь Сихэ прищурилась, не сводя с него глаз. Покушение на Бися в такой момент явно не преследовало лишь простую цель — посеять хаос, чтобы у Бися не осталось времени следить за отъездом Сяо Вэньси из столицы в Южный Шу. Он вел куда более глубокую игру, но так и не открылся ей до конца…
Словно не замечая ее решимости докопаться до истины, Сяо Хуаян с улыбкой произнес:
— Из-за дела второго принца Бися неизбежно заподозрит тебя. Завтра мы позовем императорского врача, чтобы он проверил твой пульс.
Это означало, что весть о беременности Шэнь Сихэ будет объявлена во всеуслышание. Она была на третьем месяце беременности, самый опасный срок остался позади, и настало время раскрыть правду. Дальнейшее сокрытие лишь дало бы повод для лишних толков, если бы кто-то другой заметил изменения.
В ловушке, расставленной для Сяо Чанминя, в любом случае невозможно было не оставить следов. Сяо Хуаян решил открыто дать всем понять: за кулисами действительно стоит некто, управляющий всей партией, но это никак не умаляло того факта, что преступления Сяо Чанминя не заслуживали прощения.
Однако, скрывались бы они или действовали столь прямолинейно, объектом подозрений Бися все равно стал бы только Дунгун — возможно, сама Шэнь Сихэ, а возможно, они вдвоем. Подозрения в ее адрес были неизбежны.
Причина крылась в том, что почти не осталось тех, кто был бы способен на подобное и имел бы веский повод ударить по Сяо Чанминю. Дунгун был одним из них, Сяо Чанцин — другим. Сяо Чанъянь все еще пропадал на реке Миньцзян, и его судьба оставалась неизвестной. Сяо Чжанчжэнь никогда не высовывался, а его склонная к интригам ванфэй не обладала столь безграничными возможностями, как Шэнь Сихэ.
Оставался разве что Сяо Чжангэн, но если бы Сяо Чжангэн захотел навредить Сяо Чанминю, тот вряд ли вернулся бы живым. Сяо Чжангэню не было нужды устраивать всю эту кутерьму после возвращения брата, если только он не задумал убить одной стрелой несколько орлов 1, погубив Сяо Чанминя и подставив Дунгун.
Подобная вероятность существовала, но император Юнин вряд ли бы в нее поверил.
— Я ношу дитя, и Бися, конечно, не решится на опрометчивые шаги, однако он этого так не оставит, — заметила Шэнь Сихэ.
Теперь, когда она была беременна, Бися не стал бы размениваться на мелочи: ни испытаний, ни мелких наказаний больше не последует. Это вынуждало Бися вступить с ними в решительную схватку не на жизнь, а на смерть.
— На реке Миньцзян Бися лишился нескольких тысяч воинов своей боевой элиты — если не всех, то по меньшей мере половины. Теперь же на Бися совершено покушение, к тому же он отравлен. Он больше не станет играть с нами в кошки-мышки. — Гнев монарха разгорелся до предела; спящий тигр, чей покой нарушали раз за разом, не успокоится просто так.
— Отравлен! — Шэнь Сихэ знала, что человек, подвергшийся искусству перестановки костей, чтобы стать копией монарха, питал к нему глубокую ненависть. Она также знала, что Сяо Хуаян дал этому человеку возможность приблизиться к Бися, а успех зависел лишь от его способностей. Но она и представить не могла, что тот сумеет пронести с собой яд!
Улыбка Сяо Хуаяна стала чуть шире.
Вряд ли Бися сразу сообразил, что делать с таким человеком. Было очевидно, что за всем стоит организатор, а поскольку от Сяо Чанминя и Ю Саньнин никаких ниточек потянуть не удалось, оставалось лишь взяться за этого лже-императора. Тот мог знать, кто переправил его из цветочного дома в поместье.
Разумеется, императору Юнину не нужно было допрашивать его лично. Однако этот человек не только внешне был неотличим от Бися, но и знал некоторые тайны его прошлого. Стоило ему в безумном бреду выболтать их, и как только слухи дошли бы до Бися, тот непременно пожелал бы увидеть его.
Бися так и не смог преодолеть сердечную привязанность: хватило лишь весточки о возлюбленной, выданной замуж в Тубо, чтобы он ослабил бдительность и позволил врагу нанести удар.
— Бися ранен не тяжело, — добавил Сяо Хуаян.
Какую бы неосторожность ни проявил император Юнин, его все равно окружали толпы мастеров, а командир Сюйиши следовал за ним как тень. Он отделался лишь легкой царапиной, но и этого было достаточно.
Сяо Хуаян не стал использовать мгновенно убивающий яд. Тонкая отравленная игла была спрятана у того человека во рту; будь яд смертельным, он бы испустил дух еще до прихода Бися. Хотя этот яд и не убивал на месте, найти противоядие было крайне трудно, что стало сокрушительным ударом для организма Бися, и без того истощенного воздействием ароматных чернил.
Человек никогда не знает, на какое безумие он способен, пока не окажется в безвыходном положении.
Сяо Хуаян и сам прежде не задумывался об этом, но в последнее время, когда его тело все чаще пробирал холод, он, подготовившись к худшему, стал размышлять глубже.
В сердце Бися, словно кость, застрявшая в горле 2, сидел ван Северо-Запада Шэнь Юэшань, и рано или поздно эту кость пришлось бы вырвать. Сяо Хуаян не хотел, чтобы Бися перешел к действиям, когда его самого уже не будет рядом. Сможет ли Шэнь Сихэ справиться сама или нет — он не желал оставлять ее один на один с этой угрозой.
И раз уж это мешало Бися дышать, лучше Сяо Хуаяну самому поскорее решить его судьбу: либо заставить его выплюнуть эту кость, либо проглотить ее!
— Бэйчэнь…
— Береги себя и наше дитя, об остальном позабочусь я, — Сяо Хуаян прервал Шэнь Сихэ с улыбкой, исполненной бесконечной нежности.
Она понимала, что он делает все ради ее блага, но сердце Шэнь Сихэ обливалось кровью. Как же ей хотелось, чтобы они бросили всё и в его последние дни забыли о мирской суете, наслаждаясь лишь тихим семейным счастьем втроем.
Но для тех, кто оказался в самом центре этого водоворота, подобные мечты были несбыточной роскошью. События не замирают лишь оттого, что ты этого хочешь, и враги не дадут тебе передышки.
Шэнь Сихэ не стала больше спорить. В некоторых делах споры лишь отравляют драгоценные мгновения, проведенные вместе, но в конечном счете ничего не меняют.
Император Юнин вернулся в зал усердного правления. Начальник императорских врачей обнаружил, что Бися отравлен, и яд уже начал разрушать его тело. Мало того что противоядие было трудно найти, так еще и нанесенный здоровью вред оказался непоправимым.
Он тотчас велел казнить преступника, но не успели отправить указ, как из Цзунчжэнсы доложили: тот человек уже мертв.
В то же время в Цзунчжэнсы поднесли чашу с ядовитым вином Сяо Чанминю, оборвав его жизненный путь.
Сяо Чанминь держал у себя «императора», и об этом стало известно всем; даже если бы Бися захотел покрыть его, он бы не смог. Улики были неоспоримы, и не оставалось ни тени сомнения: если бы император Юнин не расправился с Сяо Чанминем этой же ночью, завтра Императорская инспекция подала бы коллективное прошение.
К тому же те, кто с нетерпением ждал падения Сяо Чанминя, чтобы разделить его владения, тоже не остались бы в стороне.
Сколько грязных тайн скрывало управление цветочными домами? Сколько людей подозревало, что Сяо Чанминь через эти заведения собирал на них клеймящие улики? Все они ополчились бы против него. Если не покончить с этим сейчас, к завтрашнему дню одной смерти Сяо Чанминя уже не хватило бы, чтобы замять дело.
- Поразить одной стрелой несколько орлов (一箭数雕, yī jiàn shù diāo) — достичь нескольких целей одним действием. ↩︎
- Словно кость, застрявшая в горле (如鲠在喉, rú gěng zài hóu) — испытывать мучительное беспокойство от чего-то, что невозможно ни принять, ни отбросить. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
