Похожий на черные облака парик привели в порядок, каждую растрепанную прядь разгладили и уложили с помощью цветочной росы. Его надели на выбритую голову, где уже успел пробиться короткий пушок волос, а сверху закрепили золотую шапочку, плотно завязав под подбородком ленты инь. В этом уборе женщина выглядела по-настоящему величественно и благородно.
— Госпожа, готово, — тихо сказала Вэй Шубинь, отнимая руки.
Монахиня средних лет, что до этого сидела с закрытыми глазами, читая сутры, подняла веки и слегка улыбнулась ей в знак благодарности.
Вэй Шубинь заметила, что мать Ян Синьчжи на самом деле была очень красива. Обычно в своей монашеской рясе цзыпао, с обритой головой и вечно поникшими плечами, она казалась дряхлой и болезненной старухой, не привлекающей внимания. Но стоило ей нарядиться, как в ней тут же проявилась стать знатной дамы, ничуть не уступавшая облику нынешней супруги Ян Шидао — Гуйян чжан-гунчжу.
В тот день в буддийской обители Цыхэ Чай Инло догадалась, что монахиню кто-то отравил, но та наотрез отрицала это. Пока истина не выяснилась, из дворца внезапно прибыли люди с приказом доставить ее на аудиенцию к хуанхоу. Никто не смел перечить воле государыни. Ян Синьчжи, беспокоясь о здоровье и безопасности матери, был вынужден умолять Вэй Шубинь сопровождать ее во дворец.
Разумеется, для этого поручения больше всего подходила Чай Инло, но теперь, когда ее тайная связь раскрылась, и она сама оказалась в опасности, девушка не осмеливалась предстать перед хуанхоу. Ян Синьчжи знал о подоплеке дела и не решался заговорить об этом с ней, поэтому обратился напрямую к Вэй Шубинь. Вэй Шубинь и сама побаивалась хуанхоу Чжансунь, но, считая, что верность долгу превыше всего, она решилась, собралась и отправилась вместе с монахиней во дворец Личжэн.
Поскольку приказа явиться к государыне лично она не получала, ей пришлось ждать в галерее под навесом. Она прождала до самого заката, пока придворные служанки не вывели монахиню. Неизвестно, о чем говорила с ней хуанхоу, но глаза изнуренной женщины покраснели и опухли от слез, и в конце концов она лишилась чувств. Нюйгаунь устроила их в небольшой опочивальне, а на следующий день хуанхоу вновь призвала монахиню к себе.
Из слов чиновницы стало ясно, что хуанхоу Чжансунь знала о присутствии Вэй Шубинь в Личжэне, но так и не позвала ее. Она лишь велела ей хорошенько заботиться о матери Ян Синьчжи. Это и так входило в обязанности Вэй Шубинь, так что возразить было нечего. Девушка готовила еду и воду, подносила лекарства, стелила постель и подавала одежду, но та наотрез отказывалась есть и пить. По ночам, лежа рядом с Вэй Шубинь, она безучастно смотрела на стропила крыши, не смыкая глаз. От внутренних терзаний она выглядела совершенно изможденной.
Так прошло два дня. То ли потому, что хуанхоу прислала кого-то еще с наставлениями, то ли потому, что слезы монахини иссякли, и она наконец смирилась, но на вторую ночь во дворце она погрузилась в глубокий сон, а утром заставила себя выпить немного отвара. Служанки принесли одежду и украшения. Вэй Шубинь помогла ей одеться, а сама переоделась в подобающее случаю скромное платье, готовясь и дальше сопровождать ее повсюду.
В этом мире возможности одной слабой женщины настолько ничтожны, что это знание уже врезалось ей в кости и запечатлелось в сердце.
Раз так, она будет делать то немногое, что в ее силах, пока моря не высохнут, а камни не истлеют, пока земля не состарится, а небо не опустеет.
Поддерживая женщину Вэй Шубинь вышла вслед за служанками за ворота дворца Личжэн. Хуанхоу специально пожаловала паланкин, и Вэй Шубинь помогла монахине сесть в него. Сама же она пошла рядом, и их путь пролегал через ворота Цзояньмин в сторону зала Тайцзи и ворот Шуньтянь.
Сегодня был день торжественного выноса гроба Тайшан-хуана. Приблизившись к залу Тайцзи, Вэй Шубинь увидела, что траурные знамена и белые шелка на карнизах и стенах заменены на новые, а во дворе выстроился строгий почетный караул ичжан. Хуанди, ваны и сановники несли службу внутри дворца. Императорские родственники, гражданские и военные чиновники девятого ранга и выше, бывшие столичные чиновники заняли свои места в восточном внешнем дворе. Иноземные гости, вожди племен, послы разных государств, прославленные монахи и даосы стояли в строю за воротами Шуньтянь, готовясь проводить в последний путь гроб Тайшан-хуана, направлявшийся к месту погребения.
Вдоль длинной лестницы зала Тайцзи чиновники ведомства Либу расставили жертвенные столы, свечи, благовония, сосуды для омовения, корзины для воды и обтирочные ткани, подношения из мяса трех жертвенных животных, кубки и подставки под них, а также покрывала для вина.Чиновники и ритуальные служители заняли свои места согласно обязанностям. Кроме того, запретные войска и императорская гвардия выделили отряды для охраны и патрулирования.
Вэй Шубинь, поддерживая торжественно одетую монахиню, поднялась по ступеням, прошла через галерею и незаметно примкнула к рядам сопровождавших. Когда зазвучала траурная музыка ведомства Тайчан, они вместе со всеми склонились в поклоне, совершая обряды плача и ритуальных прыжков.
Управляющий церемонией вышел вперед, преклонил колени и доложил:
— Прошу хуанди прекратить плач и совершить подношение.
Это означало начало церемонии подношения погребальных предметов. Вэй Шубинь украдкой наблюдала, как чиновники по обрядам, преклонив колени, поднесли вино и другие дары. Хуанди принял их и совершил возлияние перед яствами. После очередного поклона и ритуального плача он возглавил процессию, спускавшуюся с западных ступеней к катафалку с гробом. Чиновники несли переносной трон, зонты, веера и столики к божественному престолу под походным шатром во дворе, а на столиках, покрытых красно-желтыми тканями, разместили посмертные печати и указы. Когда приготовления были закончены, ввели в зал носильщиков. Гроб с телом Тайшан-хуана, простоявший во дворце несколько месяцев, вынесли из зала Тайцзи, водрузили на катафалк и накрыли простым пологом. Хуанди и ваны с плачем следовали за ним. Сопровождающие, среди которых была и Вэй Шубинь, тоже шли следом, скрытые за переносными ширмами.
В этот миг у подножия зала Тайцзи поднялся великий плач. Чиновники, стоящие во дворе, зарыдали в голос, хотя, судя по звукам, большинство лишь старательно имитировало рыдания… Сквозь колыхание ширм и занавесей Вэй Шубинь то и дело пыталась разглядеть в рядах идущих за хуанди ванов Ли Юаньгуя. Ей казалось, что она видела его раз или два, но все было слишком мимолетным, и она не была уверена.
Катафалк Тайшан-хуана принял «прощальное подношение» у подножия ступеней, после чего его перенесли в закрытую повозку. Когда процессия выехала за ворота Шуньтянь, состоялось «напутственное подношение». Обряды были почти такими же: хуанди подносил вино, тайчжу читал заупокойный текст, все вместе совершали поклоны с плачем, а ритуальные чиновники расставляли утварь. Перед воротами Шуньтянь в строгом порядке выстроились яшмовые колесницы, паланкины, оркестры гучуй, выезд и почетная стража. Чиновники и послы замерли в ожидании, провожая похоронный поезд.
Пока они ждали у средних ворот Шуньтянь, силы у всех были уже на исходе. Некоторые из сопровождавших должны были сопровождать процессию до самого Сяньлина. В этот момент ширмы убрали, и женщины поспешили занять свои места в повозках, из-за чего в толпе возникла некоторая сутолока. Вэй Шубинь снова не удержалась и вытянула шею, пытаясь отыскать взглядом ванов. Внезапно из рядов иноземных послов к ним бросился человек и пал ниц прямо перед ними.
— Нянцзы! Дэхуа-гунчжу! Раб… и помыслить не мог, что в этой жизни вновь увижу гунчжу!
Это был мужчина средних лет со смуглой грубой кожей, но тонким, пронзительным голосом. Он был одет в парчовый халат иноземного гостя и походил на посла, но манера речи выдавала в нем дворцового евнуха. Он несколько раз тяжело ударился лбом оземь, а затем поднял лицо, глядя на монахиню в траурном платье. В его глазах светилась радость, смешанная с набегающими слезами.
— Ми… Мину? — прошептала монахиня, не отрицая, что она и есть Дэхуа-гунчжу. — Ты еще жив? Как ты здесь оказался? Это он… Мужун Шунь велел тебе прийти в Великую Тан и искать меня?
— Да! Да! — утирая слезы, отвечал евнух по имени Мину. — Сначала раб прибыл тайно, но потом Великая Тан сокрушила Фуюнь-кэханя. Мужун Шунь стал новым кэханем и назначил раба великим послом Туюхунь в Тан… О гунчжу, раб искал вас повсюду, перенося все тяготы. Все говорили, что нянцзы уже нет в живых, и раб тоже поверил, долго горевал и не смел докладывать Мужун Шуню. Но когда два дня назад услышал, что нянцзы объявилась, радость в сердце раба словами не описать…
Монахиня, которая более двадцати лет назад в статусе суйской Дэхуа-гунчжу вышла замуж за ванцзы Туюхунь Мужун Шуня, тяжело вздохнула, глядя в небо, и по ее щекам вновь покатились слезы.
Вэй Шубинь закусила губу, чувствуя, как к глазам подступают слезы, но не могла вымолвить ни слова, не зная, как ее утешить.
— Матушка…
Обернувшись, они увидели Ян Синьчжи. Одетый в доспехи воина запретной гвардии, он стоял позади, и на его пухлом лице застыло выражение полной растерянности. Рядом с ним стояли другие гвардейцы в такой же одежде, а поблизости начали собираться иноземные послы и вожди, привлеченные сценой рыданий и поклонов.
Дэхуа-гунчжу достала платок, отерла слезы и жестом подозвала Ян Синьчжи. Поддерживая его за руку, она негромко сказала послу Туюхунь Мину:
— Я знаю, зачем ты искал меня, не нужно лишних слов. Вот мой сын, законный наследник твоего повелителя Мужун Шуня — Мужун Нохэбо. Склонись же перед своим господином.
