— Место тайцзыфэй — это не то положение, в котором обычному человеку легко усидеть, — взгляд хуанхоу вдруг переместился на Вэй Шубинь. — Такой, как Вэй-сяонянцзы, с чистым сердцем, но излишне прямодушной, обладающей отвагой, но лишенной стратегии, неспособной утаить слова в душе — такой нельзя, в глубине дворца ей не выжить, и за несколько лет даже остатков костей бы не осталось. Но и такой, как Иннян — слишком умной и слишком дерзкой — тем более нельзя… С тех пор как в эру Чжэнгуань ты, Иннян, стала чаще бывать во дворце, я, глядя на тебя, все больше радуюсь, что тогда приняла твердое решение не соглашаться. Если ты в будущем возглавишь Чжунгун и станешь Матерью Поднебесной, это не только навлечет беду на государство и алтари земли и злаков, но и лишит покоя внутренние покои. Даже ты сама, вместе с твоим отцом, братьями и всем родом Чай из Линьфэня — боюсь, ни для кого это не кончится добром.
Вэй Шубинь слушала это, и холод проходил по всему ее телу. Пожалуй, это были самые жестокие и пугающие слова, которые хуанхоу Чжансунь произносила за всю свою жизнь, однако в ее тоне не чувствовалось ни угрозы, ни предостережения — напротив, голос звучал глухо, печально и пронзительно болезненно. Помолчав немного, она вновь горько усмехнулась:
— Я наговорила столько дурных слов об Иннян, что если скажу теперь, будто всегда искренне и нежно любила ее, — никто уже не поверит, верно?
— Племянница верит, — сразу же отозвалась сама Чай Инло и, подняв лицо, с улыбкой посмотрела на хуанхоу. — Прошло уже столько лет; с утра до вечера прислуживая вам в повседневных делах, проводя дни и ночи подле вас, могла ли я, Иннян, быть столь глупой, чтобы не почувствовать, как тётушка относится ко мне? Второй дядя тоже балует и ценит меня, но по большей части — из уважения к памяти моей матушки, и это совсем не то, как тётя, с которой мне так же легко и спокойно, словно я ваша родная дочь.
Хуанхоу ответила ей утешающей улыбкой:
— В последнее время мое тело становится все слабее. Порой, прислонившись к изголовью кровати, я в полузабытьи наблюдаю за твоими хлопотами, и мне вдруг начинает казаться, будто я все еще та маленькая девушка, какой была больше двадцати лет назад, только что вышедшая замуж в дом Ли, в резиденцию Тан-гогуна, и отправившаяся в путь на северо-восток, в округ Чжоцзюнь. В тот год мне было всего тринадцать, и я ничего не смыслила. Родители нынешнего государя были в Чжоцзюне, где надзирали за перевозкой провианта для похода прежней династии Суй против Гаоли, и велели Второму сыну прибыть в Чанъань, чтобы забрать меня в их дом. Всеми делами тогда распоряжались старший брат Цзяньчэн и его Третья сестра; она даже оставила дома тебя, свою дочь, которой было всего два-три года, чтобы лично сопровождать меня в долгом странствии в Чжоцзюнь на поклон к родителям…
На ее исхудавшем лице расцвела улыбка воспоминаний и надежд, и на мгновение в нем засиял прежний блеск, будто годы повернули вспять:
— Старший и Второй братья, фума Чай и мой брат — эти четверо молодых людей оберегали нас снаружи, а Третья сестра везла меня в повозках и верхом; днем мы ехали вместе, ночью вместе ночевали. Наш караван проделал путь от Сицзина до Лояна, затем до Лияна и по водному каналу поднялся на север к Чжоцзюню. О тех трудностях и опасностях, что встретились нам на пути, о тех ужасах человеческого мира, что довелось повидать, не стоит и говорить. Я тогда еще не успела толком узнать мужа, за которого только что вышла, зато всем сердцем восхищалась Третьей сестрой. Прежде я никогда не встречала столь необыкновенных женщин: обладая статным девичьим обликом, она скакала верхом и натягивала лук с такой решимостью и отвагой, а ее проницательность и смелость не уступали мужчинам. Когда она была рядом, какой бы тяжелой ни была обстановка, она всегда находила слова, чтобы с улыбкой все разрешить, и люди чувствовали себя словно омываемые весенним ветром. Все верили, что она обязательно что-нибудь придумает, а мне оставалось лишь послушно ждать и следовать ее распоряжениям… Если бы не твои родители, в тот год моего замужества — не говоря уже о том, чтобы успеть в последний раз увидеть тайхоу Доу — еще неизвестно, смогла бы я сама выжить в те смутные времена.
К концу речи хуанхоу Чжансунь обращалась уже только к Чай Инло, и в ее глазах стояли слезы. Даоска не отводила взгляда и, дослушав, с улыбкой ответила:
— Матушка при жизни тоже часто вспоминала о том путешествии в Чжоцзюнь вместе с тётей и очень хвалила ваши решительность и мужество.
Хуанхоу, качая головой, улыбнулась:
— Какая решительность и мужество могли быть у тринадцатилетней девчушки? Хорошо уже то, что я не проплакала весь путь от страха. Позже я последовала за государем в Тайюань, а после того как поднялось праведное войско, он вместе с отцом и зятьями ушел на юг. До меня доходили слухи, что Третья сестра в окрестностях Чанъаня тоже собирает людей и коней, создав собственную армию Нянцзы-цзюнь, захватывает земли и осаждает города. Оправившись от изумления, я могла лишь вздохнуть: «Только Третья сестра способна на столь великое дело». Но это ее великое дело… продлилось недолго. Чанъань пал, Тайшан-хуан основал столицу и провозгласил начало династии, Третьей сестра дали титулы и награды за заслуги — и на этом все закончилось. Ее надежды вновь, подобно мужчинам, сражаться повсюду и совершать подвиги на благо государства оказались тщетны. Это было в первый год эры Удэ, Иннян тогда вряд ли что-то помнила, а вы, дети, тем более не знаете. Третья сестра пришла ко мне во дворец Чэнцянь, сильно напилась и долго рыдала. Что я могла ей сказать? Я даже не помню, как утешала ее… Кажется, я обронила фразу о том, что она родилась не в то время.
— Тётушка хочет сказать, — горько усмехнувшись, подхватила Чай Инло, — что и матушка, и Иннян — мы обе, мать и дочь, родились не вовремя.
— Возможно, это и правда так, — в улыбке хуанхоу Чжансунь промелькнуло редкое замешательство. — Я с детства в доме родителей изучала стихи и каноны, следовала правилам и ритуалам, выверяя каждый свой шаг женскими добродетелями, и по этим же меркам выбирала невесту для сына. Я знала, что только так можно привести семью к процветанию и мудро управлять Поднебесной. Но в юности я смотрела на Третью сестру, а теперь смотрю на тебя… Видя ваш открытый и искренний нрав, ваш смех и речи без стеснения, ваше право радоваться и гневаться по воле чувств, я в душе не могу удержаться от радости и зависти… В последнее время я тоже думаю: если ты действительно твердо решила всю жизнь не выходить замуж, а изучать Дао и врачевание, свободно вращаясь в мире людей, то это вовсе не обязательно… обернется горестным одиночеством…
Не успела она договорить, как вдруг зашлась в кашле. Су-фэй поспешила растереть ей грудь и похлопать по спине; хуанхоу кашляла так, будто ее сердце и легкие разрывались на части, и каждому, кто это слышал, становилось не по себе. Хуантайцзы Ли Чэнцянь тоже поднялся и подошел помочь матери. Когда хуанхоу с трудом перевела дыхание, она протянула руку и слегка оттолкнула сына:
— Ступай и исполни… Я получила дозволение от твоего отца, передаю… на твое решение…
Ли Чэнцянь с бледным лицом позвал: «А-нян», — и замер перед кроватью. На его шее был повязан шелковый платок; поначалу он казался лишним, но теперь, после долгого движения, из-под белой ткани проступило красное пятно. Хуанхоу подняла руку, ослабила повязку, и взорам открылся отчетливый, со следами запекшейся крови след от неглубокого разреза ножом.
След от ножа на шее хуантайцзы…
Вэй Шубинь вдруг поняла, почему Чай Инло согласилась вернуться с ним и предстать перед Тяньцзы и хуанхоу, подвергаясь огромному риску, хотя сама явно не желала оставаться с Ли Чэнцянем до конца своих дней. Она вспомнила, как за южными воротами великого города Чанъань, среди летящего подобно снегу пуха камыша, хуантайцзы, догнавший кортеж дома Чай лишь с несколькими гвардейцами, вцепился в свою двоюродную сестру и шептал ей что-то, а в порыве чувств выхватил нож и ранил себя, чтобы принудить ее… Чай Инло в конечном счете не могла противостоять — у нее была семья, были привязанности и заботы в этом мире.
Хуанхоу смотрела на рану сына, не говоря ни слова, но в ее взгляде в одно мгновение отразились тысячи несказанных фраз. Вэй Шубинь, сама не зная, откуда в ней взялись смелость и находчивость, подползла на коленях ближе:
— Ваше Высочество, прошу Ваше Высочество поклясться перед хуанхоу, что в этой жизни вы больше никогда не встретитесь с Шанчжэнь-ши из рода Чай и ни за что не призовете ее во дворец, чтобы слушать ее речи. Отправьте ее в далекую ссылку, прогоните прочь… если и этого мало, выдайте ее замуж в далекие фаньго ради мира… только умоляю сохранить ей жизнь…
С этими словами слезы вновь хлынули из ее глаз. Ли Юаньгуй тоже опустился рядом с ней на колени, присоединяясь к мольбе. Хуанхоу лишь тяжело дышала, глядя на сына глазами, темными и глубокими, как бездна:
— Ты готов поклясться… что более не увидишь ее?
Ли Чэнцянь медленно отвел взгляд, посмотрел на свою жену, затем на сестру, тихо ожидавшую своей участи поодаль, и спросил в ответ:
— Это матушка спрашивает сына? Или хуанхоу спрашивает тайцзы?
Хуанхоу на мгновение замолчала и тоже спросила:
— То, что мы, мать и сын, можем сегодня быть здесь… можем жить… достигли такого положения… это потому, что твой отец — почтительный сын и добродетельный брат, или потому, что он… герой, не имеющий равных в веках?
Вэй Шубинь закрыла глаза. Когда она открыла их снова, то увидела, как Ли Чэнцянь пристально смотрит на сидящего рядом с ней Ли Юаньгуя. Его глаза были такими же темными, как у матери, а губы беззвучно шептали несколько слов — кажется, это было «подавить чувства и отсечь привязанность» или что-то подобное. Он печально улыбнулся:
— Раз так… чэнь слаб духом и не смеет быть уверенным, что сможет отсечь нити чувств, а потому не смеет лгать хуанхоу, давая клятву.
Как только эти слова были произнесены, смертный приговор Чай Инло был окончательно утвержден. Вэй Шубинь, припав к земле, горько зарыдала; перед ее глазами замелькали полы одежд и сапоги — Ли Чэнцянь поднялся и вышел из покоев, более не оборачиваясь.
