Лян Чэнь увидела сообщение от Вэнь Ди, но не стала ей отвечать, а вместо этого открыла окно чата с Лу Цзином.
Чэнцзы: Твоя школьная одноклассница, едва появившись, сразу захотела, чтобы я свела её с моим боссом.
Дашэнь: М?
Чэнцзы: [Картинка]
Лян Чэнь отправила ему скриншот переписки, и через несколько секунд он ответил: «Ха-ха».
Чэнцзы: Чего смеёшься?
Дашэнь: В старшей школе мы тоже проявляли инициативу и хотели помочь, но она никогда не принимала помощь, так что я даже начал думать, что у неё аутизм.
Чэнцзы: Какая жалость.
Дашэнь: Но сейчас она вот такая, словно другой человек.
В это время стилист попросил Лян Чэнь поднять подбородок, чтобы завить кончики волос, поэтому она положила телефон экраном вниз на стол и подняла голову, помогая мастеру.
Вэнь Ди стояла позади неё и видела, как Лян Чэнь печатает, но так и не дождалась ответа, а теперь Лян Чэнь и вовсе положила телефон на стол.
Вэнь Ди всё поняла и упавшим голосом сказала:
— Прости, я поступила опрометчиво.
Затем она развернулась и вышла.
Лю Ицин хоть и сидела сзади, играя в телефоне, но всё время следила за тем, что здесь происходит.
— Что случилось? — подошла и спросила Лю Ицин. — У вас что, общение на уровне мозговых волн?
Лян Чэнь усмехнулась, разблокировала телефон и протянула его Лю Ицин.
Та взглянула, скривилась, и её глаза наполнились недоумением.
— О чём она думает? Насколько же пустой должна быть голова, чтобы ты стала её протежировать?
— Вот именно, — сказала Лян Чэнь. — Я и сама не знаю, о чём она думает.
Рынок сейчас и так ограничен, с чего бы Лян Чэнь стала добровольно приводить кого-то, чтобы делить свой пирог.
Лю Ицин добавила:
— К тому же, её компания вполне хорошая, я знаю их босса, он отлично относится к подчинённым. Посмотри, какие хорошие ресурсы были у Вэнь Ди за те несколько лет, что она вернулась в страну, иначе разве смогла бы она с её статусом попасть на это шоу?
Лян Чэнь развела руками, показывая, что тоже её не понимает.
Через час шоу официально началось.
В этот раз Лян Чэнь вытянула четвёртый номер — довольно удачная позиция, а Вэнь Ди достался последний номер.
Лян Чэнь намеренно проследила за выражением её лица: когда та улыбалась, её глаза изгибались, словно молодые месяцы. Но стоя рядом с ней, Лян Чэнь едва ощутимо чувствовала, что та словно мелко дрожит, однако, присмотревшись, увидела, что вид у неё действительно радостный.
«Может быть, она просто слишком взволнована», — подумала Лян Чэнь.
После жеребьёвки Лян Чэнь вернулась за кулисы и сосредоточенно ждала своего выхода.
Первой выступала Чжу Сыюнь. По обыкновению она исполняла свою коронную композицию; как только зазвучал её яростный вокал, весь зал взорвался аплодисментами.
Лян Чэнь была хорошо знакома с Чжу Сыюнь, и эти приёмы уже не были для неё в новинку, поэтому она выкроила время заглянуть в телефон.
Дашэнь: Удачи.
Лян Чэнь улыбнулась.
Чэнцзы: В прошлый раз ты не желал мне удачи специально.
Дашэнь: Потому что ты и так самая лучшая, тебе не нужны мои пожелания.
Чэнцзы: Тогда почему сегодня пожелал?
Дашэнь: Сегодня особенный день.
Чэнцзы: И в чём особенность?
Дашэнь: Пока секрет.
Чэнцзы: Изображаешь божеств и бесов¹.
Лу Цзин больше не отвечал, и внимание Лян Чэнь снова переключилось на сцену.
Чжан И выходил третьим. Как только он появился на сцене, Лян Чэнь отправилась в зону ожидания. Пять минут ожидания тянулись бесконечно, словно целый век. Когда подошла очередь Лян Чэнь выходить на сцену, зал ликовал.
Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, настроилась и поклонилась в сторону оркестра.
Зазвучала музыка, и она медленно вошла в образ.
Она хотела спеть «Первый танец богини», но при адаптации вплела эту песню в другую — «Шаннюй».
«Шаннюй» — это малоизвестная композиция с двусмысленной и чарующей мелодией, в которую вкраплено оперное пение; она повествует о чувствах циньхуайских торговок, которые «не знают горя погибшей страны» в те времена, когда государство гибнет, а семьи рушатся.
Песня была тягучей и чувственной, так как её фоном всегда оставались эти певички; но смысл был тяжёлым и скорбным — кто сказал, что торговкам неведомо горе погибшей страны?
Поэтому исполнение скорби по родине чувственным и чарующим голосом внешне казалось роскошным и упадочным, но внутри таило гнилостную, глубокую боль.
Однако при переходе к припеву Лян Чэнь внезапно обернулась.
В зале воцарилась тишина.
После первого раза, когда она всех поразила, у зрителей, казалось, сложилось общее мнение: если Лян Чэнь оборачивается, значит, сейчас начнется нечто грандиозное.
И действительно, она не разочаровала зрителей.
Как только зазвучала знакомая мелодия «Первого танца богини», зал затрепетал.
Плавный переход через три октавы превратил скорбь о погибшей стране в боевой порыв, а колоратурное сопрано привело в возбуждение каждую клетку слушателей. Масштабные батальные сцены, передаваемые этой музыкой, идеально соединились со скорбью «Шаннюй». Зрителям словно явилась картина приёма десяти тысяч послов перед упадком процветающей эпохи, а стремительная смена чистого голоса и фальцета то погружала эмоции публики в роскошь расцвета, то переносила в жестокость войны.
К счастью, когда эмоции зрителей были почти на грани срыва, это колоратурное сопрано внезапно оборвалось, возвращаясь к нежности оперного пения.
В моменты чувственности она была прекрасна до предела, в моменты величия — Великая стена рассыпалась в прах и дым.
Вся песня словно родилась в крайних метаниях и борьбе.
Но эти метания и борьба, чувственность и величие породили бесчисленное множество искусных находок.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
