— Не нужно этого знать, — ответила Су Цзин. — К чему оно? Только напугаешься до смерти, а толку никакого. Разве кто-то знает, как он появился на свет? Так с чего вдруг нужно знать, как уйдёшь? Живёшь себе потихоньку, доезжаешь на этом автобусе до конечной, предъявляешь билет, выходишь — и дело с концом, нечего и выбирать. Раньше он всё меня попрекал, мол, плохо его лечу, скандалил постоянно. Я ведь и в больницу при Китайском медицинском университете ездила. Там врач мне прямо сказал: пусть ест что хочет, понимаете? Как его лечить-то, если уже всё, медицина бессильна. Я и сама по горло сыта. Говорят же, что у постели долго болеющего и преданного сына не останется. Теперь я поняла, почему так. Он же из меня всю душу вымотал. Знает, что я к нему со всем сердцем, но всё равно изводит: то каша остыла, то еда пересолена, бросит палочки и рожи корчит. Ухаживаешь за ним, а он тебя костит целыми днями: мол, завела себе кого-то на стороне и смерти моей ждёшь. И так изо дня в день: горшки за ним выносишь и терпишь обиды. Кажется, скоро этому мучению конец.
— Почему же так? — спросила Доу Липин. — Может, разум от болезни помутился?
— Ему и самому тошно, — ответила Су Цзин. — Понимает, что, скорее всего, не выкарабкается.
— Дело не в помутнении разума, — заговорил Чэнь Цзюньнань. — Он нащупывает твои границы. Раньше он был опорой дома, а теперь стал обузой, вот и струсил. Ему важно понять, насколько он тебе дорог и не бросишь ли ты его на произвол судьбы. Когда он на тебя срывается, а ты терпишь, ему и больно, и радостно одновременно. Больно оттого, что корит себя: «ну и дрянь же я, совсем совесть потерял, за мной так ухаживают, а я рожи корчу и ору». Он ведь всё прекрасно осознаёт, и на душе у него скверно. А радостно ему потому, что ты всё ещё его выносишь, значит — не бросишь. Больные в таком состоянии часто себя так ведут: изводят близких, чтобы обрести чувство безопасности. Видит, что как бы он ни пакостил, ты остаёшься рядом — и на сердце у него становится спокойнее. Только этому конца-края нет: через пару дней у него опять какой-нибудь винтик в голове переклинит, и он снова заведёт ту же пластинку. Придётся тебе просто терпеть, другого выхода нет.
Муж Су Цзин как раз обожал так измываться. Купишь ему рисовую кашу — говорит, от неё изжога. Сваришь пшённую — жалуется, что на зубах хрустит. Стоит сказать: «не хочешь — не ешь», как он тут же заводит: «Я в таком состоянии, а тебе меня совсем не жалко? Что, ждёшь, пока помру, чтобы с другим сбежать? Слышишь, я не сдохну! Руки-ноги у меня ещё крепкие, вот поправлюсь — и я тебе ещё покажу, где раки зимуют, иначе можешь звать меня как угодно».
Су Цзин этот издёрганный быт уже вконец измотал. Жалуясь Доу Липин, она говорила:
— На заводе есть мужики, которые ко мне со всей душой. Как прознали, что у моего здоровье ни к чёрту, так и вьются вокруг. На смене так и липнут, шуточки всякие с намёком отпускают. Взглядами так и шарят, а мимика — ну чисто телеграф: «пик-пик», подают сигналы. Только свистни — и «запасной игрок» тут же выскочит на поле. Такие все из себя бодрые да лихие. Глядят на меня, как на тарелку с домашними пельменями с квашеной капустой, которую им отведать не давали: дай только кусочек откусить — проглотят, даже если язык обожгут. Не то что мой благоверный: за столько лет привык, что пельмени без уксуса ему уже и не вкусны, даже смотреть на меня не хочет. А если и взглянет раз в пятилетку, так обязательно придерётся: мол, пельмени разварились, слиплись все, в рот не возьмёшь. И давай поносить на чём свет стоит. Ну за что мне такая обида…
— Ты это брось, — ответила Доу Липин. — У всех нас семьи, работа, к тому же муж-то твой ещё жив.
— И что, что жив? — возразила Су Цзин. — В футболе тоже есть вратарь, а голы всё равно забивают. Наступит день, когда мне станет совсем невмоготу, тогда и я развеюсь, найду себе мужика, чтобы приласкал. Мне многого не надо, лишь бы не обижали. С какой стати всё на мне: и заработок, и готовка, и уборка, и уход за ним, а в ответ — ни одного доброго слова? Сестра, я тебе так скажу: сыта я по горло. Ты не смотри, что я вокруг него сейчас прыгаю, если наступит тот самый день — я и слезинки не пророню… Уж больно он невыносим.
— Ты это всё сгоряча говоришь, — сказала Доу Липин. — Чужим мужикам только тело твоё нужно. У них же одно на уме, разве может там быть что-то искреннее?
Су Цзин вздохнула и ответила:
— Это верно. Если бы я не знала, что он меня когда-то искренне любил, давно бы уже сбежала.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
