Она посмотрела на Линь Ханцзин:
— Ханцзин, я боюсь, что после моего отъезда в доме Сяо останется один Третий брат. Неужели ты и тогда продолжишь отворачиваться от него? Неужели ты просто будешь смотреть, как он…
Сяо Шуи не смогла договорить. Слёзы покатились по её щекам. Лишь спустя некоторое время она прошептала:
— Ханцзин, пусть Третий брат тысячу раз был неправ перед тобой, ты всё равно не можешь быть настолько жестокой. Не можешь!
Кофе на столе давно остыл.
Линь Ханцзин неподвижно сидела, чувствуя, как сердце разрывают бесчисленные руки. Боль снова и снова пронзала её, застревая комом в горле. Даже когда она пыталась заставить себя заговорить, не могла вымолвить ни слова.
Только дыхание незаметно стало коротким и частым.
В вазе на столе стоял большой букет роз. Два лепестка упали на тонкую белую скатерть в клетку. Красное на белом выглядело особенно резко.
На стене рядом горела лампа. Её мягкий свет ясно освещал перламутровые узоры на чашках и блюдцах.
За стеклянным окном по улице торопливо проходили люди. На горизонте ярко сияли вечерние облака — багровые, пурпурные, ослепительно прекрасные. Тысячи лучей рассыпались в воздухе, переплетаясь золотыми нитями.
Казалось, весь этот мир был ясен и прозрачен — всё, кроме человеческого сердца.
В апреле Бэйсинь утопал в летящих серёжках ив и белом пухе тополей.
Возле школы росло несколько тополей. Стоило утреннему ветру подуть, как белые пушинки перелетали через ограду и беспорядочно устилали землю. Сколько их ни подметали, они всё равно возвращались.
Лист белой рисовой бумаги на столе тоже был ослепительно белым, до такой степени, что от этого белого цвета начинала кружиться голова, словно всё вокруг становилось ненастоящим.
Капля чёрной туши с тихим хлопком упала на бумагу.
Кисть, которую Линь Ханцзин уже давно держала в воздухе, так и не коснулась листа.
Несколько детей в одинаковых синих хлопчатобумажных курточках из приюта стояли рядом со столом и недоумённо смотрели на задумавшуюся учительницу.
Все они хором позвали:
— Учительница Линь! Учительница Линь!
Линь Ханцзин пришла в себя и опустила взгляд. Только теперь она заметила, что испачкала бумагу. Она снова задумалась и больше не могла продолжать писать.
Повернувшись к детям, она сказала:
— Скоро начнётся утреннее занятие. Идите пока позавтракайте, хорошо?
Дети послушно кивнули.
Линь Ханцзин только положила кисть, как снаружи раздался голос старого привратника:
— Учительница Линь, я принёс вам газету!
Услышав это, Линь Ханцзин почувствовала, как сердце забилось сильнее.
Она поспешно вышла за дверь и взяла газету.
Но едва взглянула на первую полосу, как увидела крупный заголовок:
«Дело о мятеже в Синьпине: командир Двадцать седьмой бригады Иньской армии поднял бунт!»
В голове у Линь Ханцзин словно прогремел взрыв. Перед глазами всё поплыло, и на миг она перестала различать напечатанные слова.
С большим трудом заставив себя успокоиться, она прочла текст:
«Командир Отдельной Двадцать седьмой армейской бригады, опасаясь сурового наказания за нарушение воинской дисциплины, ночью повёл личную охрану в атаку на временный штаб Сяо Бэйчэня. Обе стороны понесли тяжёлые потери. Начальник охраны Сяо Бэйчэня Шао Чжэньпэн был убит на месте. О местонахождении и судьбе главнокомандующего Иньской армии Сяо Бэйчэня ничего не известно!»
Эти слова стали для неё мгновением между жизнью и смертью.
Фраза «ничего не известно» словно гвоздь вонзилась ей в сознание.
Лицо Линь Ханцзин побелело, пальцы задрожали.
Старый привратник, увидев её состояние, тоже испугался:
— Учительница Линь, что с вами?
Линь Ханцзин бросила газету и, не сказав ни слова, выбежала со двора.
На улице повсюду стояли газетчики. Они выкрикивали заголовок «Дело о мятеже в Синьпине», зазывая прохожих купить свежий номер.
Линь Ханцзин купила больше десяти газет. Почти во всех было напечатано одно и то же.
Бледная как бумага и совершенно растерянная, она наконец нашла среди этой кипы один номер, где сообщалось:
«Главнокомандующий Иньской армии Сяо Бэйчэнь посетил раненых солдат».
Дата была сегодняшней.
Линь Ханцзин почувствовала, как напряжение внутри ослабло. Всё тело вдруг обмякло, и она едва не упала.
Она одиноко села на скамью у дороги и с силой сжала газету в руках.
В голове звучала лишь одна мысль:
Он жив!
Утренний холодный ветер снова и снова проходил по улице. Повсюду валялись прочитанные и выброшенные газеты, шуршавшие под порывами ветра.
Белые пушинки тополя метались перед глазами.
Линь Ханцзин сидела одна и больше не могла сдерживаться. Слёзы посыпались по щекам, словно бусины с оборвавшейся нити.
Она вспомнила, как в детстве однажды отказалась писать кистью. Мать сказала, что больше не хочет её видеть, и Линь Ханцзин испугалась до смерти.
Она одна сидела в кабинете, выполняла письменное задание и тихонько плакала.
Позже мать открыла дверь и вошла за ней. Тогда Линь Ханцзин поняла, что мать не ушла, что она ничего не потеряла, а всё происходящее было лишь её детским страхом.
И всё же, увидев мать, она заплакала ещё сильнее, словно наконец позволила себе выплеснуть все накопившиеся обиды.
Почему её заставили так тревожиться? Почему ей пришлось так бояться и страдать?
Что это было за чувство?..
Вокруг шли незнакомые люди, туда и обратно проезжали автомобили. За городом время от времени глухо доносились артиллерийские выстрелы.
На лицах прохожих отражались тревога и страх.
Но сам мир казался пустым и необъятным. Белые пушинки хаотично летели в воздухе, голоса вокруг звучали чужими.
И только человек, о котором писала газета, человек, который силой отнял у неё почти половину жизни, в этот миг был единственным, кто имел к ней непосредственное отношение.
Их мучительная, запутанная связь, похожая на предначертанную судьбой, всё это время казалась ей ненавистью.
Но теперь Линь Ханцзин вдруг поняла, что за долгие годы, через бесчисленные перипетии и испытания, он уже давно вплавился в её жизнь — бесшумно и незаметно, но глубоко и навсегда.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
