Глава триста тридцатая. Истинный Небесный Император — решительный, как гром, и быстрый, как ветер!1
Ваше Величество Юйди…
Неужели он и вправду повел людей, чтобы сравнять с землей дворец Цзиньу?
Бумажный даос Ли Чаншоу вернулся в поместье Хайшэнь-фу, и в глубине его души все еще теснилось подобное беспокойство.
В это время Небесный Дворец только что принял под свое крыло племя драконов, и пока они не превратятся в надежную опору, племя это будет отнимать большую часть сил Небесного Дворца.
В такой момент тревожить нервы племени демонов было крайне неблагоразумно.
Ради безопасности следовало дождаться, пока у племени драконов не останется поводов для беспокойства, а мощь самого Небесного Дворца возрастет на несколько ступеней. И только тогда, используя инцидент с Лу Я как зацепку, спровоцировать демонов на противостояние с Небесным Дворцом. Нужно было поймать их на слове, выставить виноватыми и, воспользовавшись случаем, очистить мир от погрязших в кармических грехах великих демонов, помогая Небесному Дворцу взмыть ввысь в едином порыве!
Что ж, всего лишь небольшая интрига.
Раньше процветание Небесного Дворца не имело к Ли Чаншоу большого отношения.
Но теперь Ли Чаншоу наметил важный путь развития перед Великим бедствием Дарования божеств и уже в определенной степени связал себя с Небесным Дворцом.
— Разумеется, добровольно привязывая себя к Небесному Дворцу, Ли Чаншоу заранее подготовил несколько путей для отступления.
«Время для удара по племени демонов еще не пришло. Как минимум, нужно дождаться, когда Дифу перейдет под управление Небес».
Ли Чаншоу немного поразмыслил, достал и просмотрел доклад, написанный им на Персиковом пиру, а затем взял новый чистый свиток, погрузившись в раздумья.
Не успел он занести кисть, как к храму Хайшэня прибыл Чжао Гунмин.
Ли Чаншоу пришлось отложить дела. Он подумал, что за час-другой Ваше Величество Юйди все равно не успеет собрать достаточное количество войск и полководцев, а потому повременил с докладом.
Сначала нужно разобраться с делами Чжао-лаогэ.
Чжао Гунмин прилетел на облаке к храму Хайшэня, напевая под нос какой-то незатейливый мотив.
Бумажный даос Ли Чаншоу уже ждал его в воздухе. Слушая этот напев, он невольно добавил в уме слова…
«Лето, лето тихо уходит, оставляя маленький секрет…»
И сразу показалось, что весь облик Чжао-лаогэ стал куда более легкомысленным и радостным.
— Братец, о братец, а вот и я!
— Лаогэ, прошу, — Ли Чаншоу отступил в сторону, приглашая Чжао Гунмина во внутренние покои.
Чжао Гунмин взглянул на передний зал и не удержался от вопроса:
— В твоем храме снова затеяли стройку?
— Теперь я уже Шуйшэнь, а титул Хайшэня принадлежит четырем Лун-ванам, — с улыбкой ответил Ли Чаншоу. — Ради надежности я решил сначала установить изваяния четырех Лун-ванов во всех храмах Хайшэня, а позже пустить в народ истории о том, как Лун-ваны спасают страждущих. Лет через десять-двадцать дело будет сделано.
Чжао Гунмин рассмеялся:
— Братец, ты во всем проявил такую предусмотрительность, всегда умудряешься продумать всё раньше других.
— Лаогэ мне льстит, — скромно ответил Ли Чаншоу. — Просто я привык слишком много беспокоиться, такие раздумья не стоят упоминания.
Чжао Гунмин посмотрел в угол и, увидев уже приготовленный письменный стол с бумагой и тушью, невольно погладил бороду и с легкой улыбкой быстро подошел к столу, беря кисть и задумываясь…
— Это… как же лучше написать?
Ли Чаншоу улыбнулся:
— Пиши то, что хочешь сказать Святой Матери Цзиньгуан, Лаогэ.
Чжао Гунмин задумался и внезапно погрузился в глубокое раздумье.
— Давай-ка я создам тебе подходящую атмосферу.
С этими словами из рукава Ли Чаншоу вылетели несколько обычных бумажных человечков. В стороне они превратились в пятерых музыкантов — троих мужчин и двух женщин, — которые начали играть…
Некоторые из тех легких и веселых мелодий, что были популярны в цветочных домах города Аньшуй.
Чжао Гунмин тут же улыбнулся:
— И вправду, с музыкой мысли пошли бодрее.
Сказав это, он принялся писать — его кисть порхала, подобно драконам и змеям2, выводя четыре крупных иероглифа: «Шимэй Цзиньгуан».
А затем…
Чжао Гунмин с кистью в руке замер над столом и долго не мог написать ни слова.
Сцена словно замерла.
— Братец Чангэн, как же это расписать подробнее?
— Ничего страшного, — Ли Чаншоу спокойно улыбнулся, убрал фучэнь, поправил рукава и, пошарив в них, достал несколько свитков, которые разложил перед Чжао Гунмином.
Ли Чаншоу с улыбкой пояснил:
— Здесь собрано несколько шаблонов мужских писем. Белые — для тех случаев, когда чувств нет, нежно-розовые — когда возникла симпатия, оранжевые — для этапа «потепления и жара».
— А эти желтые?
— Эти, разумеется, можно использовать только после того, как узы брака предопределены.
Чжао Гунмин поднял большой палец вверх.
— Братец, ты великий талант! Тогда я выберу этот белый… э-м… нежно-розовый.
С этими словами Чжао Гунмин развернул свиток. Увидев стройные ряды мелких иероглифов и внимательно вчитавшись, он почувствовал, что слова подобраны достойно и уместно. Многие вещи, которые он сам хотел сказать, нашлись в этих шаблонах.
Вскоре Чжао Гунмин, преисполнившись уверенности, принялся быстро писать…
Конечно, без некоторого заимствования здесь не обошлось.
Ли Чаншоу убрал остальные шаблоны любовных писем и с улыбкой ждал в стороне, не особо заглядывая в то, что пишет Чжао Гунмин. Разве что случайно бросал взгляд, прикидывая про себя литературный слог Чжао-лаогэ.
Внезапно…
— Братец, а откуда у тебя заготовлено столько всего для писем к женщинам?
Ли Чаншоу с улыбкой ответил:
— В тот день, когда мы расстались с Юньсяо-сяньцзы, я вернулся и подготовил эти вещи…
Чтобы быть наготове, если бессмертные учения Цзе заявятся к нему с вопросами о том, как ухаживать за возлюбленными. Разумеется, вторую часть фразы произносить вслух было никак нельзя.
Чжао Гунмин рассмеялся:
— Ты сама предусмотрительность. Я еще немного подумаю над словами.
Ли Чаншоу не проронил ни слова, терпеливо ожидая. Чжао Гунмин тщательно взвешивал каждое слово и фразу, и, решив, что первый вариант его не совсем устраивает, переписал всё заново, составив текст в несколько сотен иероглифов.
В его речи было много почтения;
В каждой строке он упоминал лишь Великое Дао.
В этот момент Ли Чаншоу окончательно убедился: Чжао-лаогэ отвергал Святую Матерь Цзиньгуан вовсе не потому, что не мог поступиться гордостью или боялся потерять лицо. У него просто и в мыслях не было ничего подобного.
Во всем письме не хватало лишь фразы: «Ты не в моем вкусе».
Когда письмо было закончено, Чжао Гунмин тихо прочел его и с улыбкой произнес:
— Сейчас я чувствую такую легкость, будто гора с плеч свалилась, и покой в моем сердце Дао восстановился.
Ли Чаншоу наставительно добавил:
— Лаогэ, это письмо лучше передать Святой Матери Цзиньлин лично в руки, чтобы она не заподозрила, будто его написал кто-то другой.
— Верно!
Чжао Гунмин поправил рукава, взял письмо и на время попрощался, сказав, что вернется позже, чтобы еще побеседовать с Ли Чаншоу.
Ли Чаншоу, разумеется, согласился и велел божественным посланникам приготовить стол для пира, чтобы позже выпить и повеселиться вместе с Чжао-лаогэ.
Окинув духовным восприятием свою обитель в горах, он увидел, что Линъэ пересчитывает деревья и диковинные камни, а в комнате для игры в кости и карты еще не началось оживление.
Раньше Ли Чаншоу задумывался о том, как ему поступить с наставницей Цзюцзю и отравленной шимэй, которые были очень близки с пиком Сяоцюн, если он втайне заберет Линъэ и покинет секту Дусяньмэнь.
Решение было простым: позволить Линъэ тоже оставить в секте Дусяньмэнь своего старого бумажного даоса.
К тому же, по плану Ли Чаншоу, до начала Великого бедствия Дарования божеств все люди, с которыми он был тесно связан, под тем или иным предлогом будут отправлены в Небесный Дворец, чтобы укрыться от невзгод.
Подумав об этом, Ли Чаншоу не удержался и сочинил четверостишие:
«Небесный Дворец — от ветров укрытие,
Кто раньше придет — того и место.
Не только от бедствий спасение,
Но и заслуг небесных награда!»
Хм, в последнее время его поэтический дар заметно угас после того состязания в стихах с даосом Лу Я.
Сколько еще осталось до Великого бедствия Дарования божеств?
Ли Чаншоу и сам не знал наверняка. В его сердце постоянно жило чувство тревоги, и ему оставалось лишь ждать, когда повсюду начнут проявляться предзнаменования.
Пока этот бумажный даос сидел в зале, другой бумажный даос Ли Чаншоу находился в поместье Шуйшэнь-фу и уже начал составлять второй на сегодня доклад.
Едва он приступил к тексту, как прибежала Принцесса Лунцзи с поздравлениями и принесла вторую партию даров от Сиванму-няннян.
Первая партия наград все еще лежала нераспечатанной грудой в углу, так что Ли Чаншоу принял и эти подношения. Окинув их духовным восприятием, он понял, что это были лишь драгоценные яшмы и материалы для украшения поместья; хотя они и были ценными, практической пользы от них было немного.
***
- Лэй-ли-фэн-син (雷厉风行, léi lì fēng xíng) — решительный, как гром, и быстрый, как ветер; идиома, описывающая молниеносные и энергичные действия. ↩︎
- Би-цзоу-лун-шэ (笔走龙蛇, bǐ zǒu lóng shé) — кисть порхает, словно ползущие драконы и змеи; об искусной каллиграфии, полной жизни и силы. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
