Жун-лаофужэнь хоть и была по происхождению крестьянкой и в молодости натерпелась немало бед, за эти годы она привыкла жить в неге и довольстве, и теперь совершенно не могла вернуться к тем дням, когда приходилось тратить деньги крайне экономно, выгадывая на всём.
Из-за этого обида на Шэнь-ши в её сердце росла с каждым днём, а недовольство Пэй-инян становилось всё сильнее.
Даже Шэнь-ши, дочь торговца, справлялась с чжункуй так хорошо, а Пэй-инян, благородная дева, воспитанная в семье со шпильками и кистями, не могла управиться ни с чем. И ладно бы просто не справлялась, так ещё и совершенно не умела экономить.
Жун Сюнь всегда исполнял любое желание Пэй-инян. Если она писала картины, то тушь должна была быть лучшей, и бумага только самого высокого качества. Жун-лаофужэнь раньше не вела дел и не знала, но, едва взяв хозяйство в свои руки, выяснила, что один брусок туши и одна стопка бумаги обходятся по меньшей мере в один золотой. Никакого семейного достатка, каким бы прочным он ни был, не хватит на подобное расточительство.
По правде говоря, Пэй-инян искусно владела кистью, и если бы эти картины можно было выставлять на продажу, то на вырученные деньги можно было бы вернуть немало серебра. Однако она слишком дорожила своим достоинством и не желала продавать работы, предпочитая любоваться ими в одиночестве.
Всякий раз, видя, как Жун Сюнь посылает людей за лучшей тушью и бумагой, Жун-лаофужэнь чувствовала, будто её сердце режут ножом.
От бережливости к роскоши перейти легко, от роскоши к бережливости — трудно.
Так было в Хэань, и так же было в зале Цююнь.
Жун-лаофужэнь наконец поняла, какая жизнь её ждёт без Шэнь-ши. Вот только за столько лет она привыкла смотреть на Шэнь-ши свысока, как же она могла теперь склонить голову и просить её вернуться, чтобы снова управлять чжункуй?
Она планировала в следующем месяце, воспользовавшись празднованием Нового года, заставить Жун Сюня поступиться гордостью, признать вину и уговорить Шэнь-ши вернуться.
Момо рядом с ней, видя её недовольное лицо и опасаясь, что она снова встретит дагунян холодным приёмом, поспешила подхватить разговор:
— Дагунян на этот раз вернулась, и вы как раз можете воспользоваться случаем, чтобы заставить её поскорее вернуться в хоуфу. Хоуфужэнь дорожит дагунян как зеницей ока, и если дагунян вернётся, то и хоуфужэнь, естественно, последует за ней.
Жун-лаофужэнь и сама это понимала. Жун Шу вернулась, а Шэнь-ши, не в силах расстаться с дочерью, конечно же, придёт следом.
К тому же, бывший муж её старшей внучки теперь стал тайцзы, и Жун-лаофужэнь намеревалась велеть ей разыскать его высочество тайцзы, чтобы помириться.
Даже если примирение невозможно, стоило хотя бы вспомнить о былых чувствах. Пока тайцзы помнит о ней и о той капле добра, что сделала для него семья Жун, и оказывает им покровительство, разве нужно семье Жун беспокоиться о том, как твёрдо стоять на ногах среди знати Шанцзина?
Жун-лаофужэнь вспомнила, как прежде смотрела на Гу Чанцзиня с пренебрежением, и её сердце готово было разорваться от раскаяния.
Кто мог знать, что этот выходец из обедневшей незнатной семьи окажется столь знатным и драгоценным тайцзы? Если бы Жун Шу не развелась, то семья Жун сейчас была бы родней тайцзы-фэй!
От этой мысли сердце Жун-лаофужэнь разболелось ещё сильнее. Момо была права: сейчас со старшей внучкой нельзя быть резкой, нужно отбросить важность и лаской убедить её, а лучше всего — уговорить вернуться жить в хоуфу.
— Пойди и достань те несколько лепёшек чая Лунтуань, завари их. Шэнь-ши любит этот чай, полагаю, и дочери он придётся по вкусу.
Момо рядом с ней поспешно согласилась и вышла. К тому времени, как слуги из малой кухни заварили и подали чай, в Хэань один за другим начали прибывать члены семьи из разных ветвей.
Из старшей ветви пришли Чжу-ши и старший ланцзюнь Жун Цзэ. Из второй ветви — Чжун-ши со вторым и третьим ланцзюнями и сань-гунян. Из третьей ветви — Жун Сюнь, Пэй-инян и четвёртый ланцзюнь Жун Цин.
Это явно не был день воссоединения семьи, но сегодня все собрались на редкость полным составом. Не хватало только второго лаое Жун Юя, который находился на службе в Ляодуне, и Шэнь-ши, уехавшей в Минлуюань.
Все обменялись приветствиями и поклонами. Едва они успели сесть, как пожилая служанка снаружи доложила, что прибыли Жун Шу и Жун Вань.
Жун-лаофужэнь сделала несколько глубоких вдохов, заставила себя улыбнуться и произнесла:
— Быстрее пригласите Чжао-Чжао и Вань-эр.
Жун Шу в прошлый раз заходила в Хэань в день свадьбы Жун Вань. Глядя на этот знакомый двор перед собой, она не чувствовала в душе ни малейшего волнения.
Приподняв юбку, она вошла внутрь, отвесила Жун-лаофужэнь формальный поклон и сказала:
— Сегодня Чжао-Чжао пригласила всех членов семьи Жун, так как у меня есть важное дело, которое нужно обсудить со старшими. Будьте любезны, бабушка, велите всем слугам выйти.
Жун-лаофужэнь увидела её холодный взгляд и отсутствие тепла при встрече с бабушкой, и в сердце её поднялась неприязнь.
— Если все слуги уйдут, кто будет подавать чай? — Она взяла чашку из рук момо, медленно отхлебнула и произнесла: — Ты всего лишь сяогунян, какое у тебя может быть важное дело? Зачем собирать столько людей, требовать всех в Хэань, да ещё и выгонять прислугу? Те, кто не знает, ещё подумают, что наше Чэнань-хоуфу ввязалось в какое-то неслыханное дело.
