В этот первый день нового года кто-то с удовольствием уплетал крупного черного амура, а кто-то досыта наелся обиды и злости.
Достоинство Ван Цзяньхуа буквально втоптали в грязь; он шел на ярмарку в приподнятом настроении, а вернулся, вконец опозоренный.
Ся Цзыюй все время бежала за ним следом и по дороге даже упала.
Ван Цзяньхуа наконец остановился, поднял Ся Цзыюй и крепко обнял ее:
— Цзыюй, не станешь ли ты презирать меня за то, что я такой никчемный?
Ся Цзыюй решительно покачала головой:
— Цзяньхуа, все трудности временны. Я не Сяо Лань, я всегда буду поддерживать тебя. Ты должен верить в себя, тебя ждет большой успех, и у нас обязательно будет прекрасное будущее!
Будет ли?
Даже самому Ван Цзяньхуа порой не хватало уверенности.
Если бы Ся Сяолань не воодушевила его на поступление в университет, Ван Цзяньхуа считал, что так и сгнил бы заживо в таком месте, как деревня Дахэ, впустую растратив всю свою жизнь.
Он сомневался, сможет ли изменить свою судьбу и спасти уже рухнувшую семью Ван.
Но Ся Цзыюй верила в него, и эта вера была безоговорочной.
Ван Цзяньхуа крепче прижал к себе женщину — это была его женщина, женщина, верившая в него всем сердцем!
— Цзыюй, я обязательно обеспечу тебе достойную жизнь. Как только окончим учебу, мы поженимся!
— Угу.
Ся Цзыюй улыбалась сквозь слезы.
Разве не ради этого момента она старалась?
Сегодня Ся Сяолань потребовала у Ван Цзяньхуа вернуть деньги, чем унизила его и окончательно обрубила всякую возможность их воссоединения. Значит, не напрасно Цзыюй терпела косые взгляды толпы на ярмарке и публично извинялась перед Ся Сяолань. Пускай Ся Сяолань пока торжествует и важничает — Ся Цзыюй дождется того дня, когда та рухнет вниз и больше не сможет подняться!
Каким бы красивым ни был человек, он не может всю жизнь выезжать только на своей внешности.
Никогда еще Ся Цзыюй так ясно не понимала собственные мысли.
Она не любила Ся Сяолань, завидовала ей и даже немного ее побаивалась… поэтому она не могла позволить Ся Сяолань добиться успеха.
— Цзяньхуа, давай не будем рассказывать дома о том, что сегодня случилось. Сейчас праздники, если родные узнают, обязательно начнется скандал.
Как ни был зол Ван Цзяньхуа, он тоже не хотел лишать семью Ся покоя. В этой семье его носили на руках. И хотя таких, как Ван Цзиньгуй и Ся Хунся, он презирал, ему ведь не с ними предстояло прожить жизнь.
— Цзыюй, ты завтра все еще собираешься вести второго дядю к директору Суню? Сомневаюсь, что она оценит твою доброту!
Ван Цзяньхуа все еще злился и даже не желал произносить имя «Ся Сяолань», называя ее просто «она».
Ся Цзыюй очень серьезно ответила:
— Неважно, оценит Сяо Лань это или нет, я считаю себя обязанной ей. То, что мы сошлись, было некрасиво по отношению к ней, но что сделано, то сделано. Я готова загладить вину как-то иначе, ведь я не могу вернуть тебя ей… Если я помогу спасти брак родителей Сяо Лань, это станет для меня попыткой искупить вину.
Ван Цзяньхуа подумал, что Ся Цзыюй слишком наивна.
Но никому не будет неприятно оттого, что его девушка слишком добра.
Пускай наивна — если так Цзыюй станет легче на душе, он готов поддержать ее во всем.
…
На второй день нового года в сельской местности Анцина принято навещать могилы усопших предков; также в этот день замужние женщины вместе с мужьями и детьми отправляются в дома своих родителей.
К таким людям, как директор Сунь, после восстановления системы государственных экзаменов ежегодно с первого по десятый день нового года нескончаемым потоком шли посетители с подарками, чтобы поздравить с праздником. Близкие приходили обычно на второй день, а тем, чьи отношения с ним были прохладнее, лучше было проявлять тактичность и наносить визит после пятого числа, чтобы не докучать.
Ся Цзыюй не была особенно близка с директором Сунем, но тот всегда благоволил к хорошим ученикам.
Когда Ся Цзыюй приходила к нему перед Новым годом, она упомянула, что, возможно, заглянет еще раз числа второго или третьего. Она объяснила это тем, что, постоянно учась в столице, не хочет терять душевную связь между учителем и ученицей. Эти слова польстили директору Суню. Хотя, если вдуматься, директор Сунь уже давно не вел уроков — какая там могла быть «связь между учителем и учеником»?
Если бы Ся Цзыюй действительно так дорожила своими наставниками, ей следовало бы навестить тех учителей-предметников, которые непосредственно вели у нее занятия.
Но у Ся Цзыюй был к этому особый талант, и директор Сунь ей верил.
Рано утром Ся Цзыюй достала заранее приготовленные подарки:
— Второй дядя, я все подготовила. Вы запомнили слова, которым я вас учила?
Ся Дачжун надел свою самую новую одежду, обулся в подаренные Ван Цзяньхуа кеды «Цзефан» и, ударив себя в грудь, заверил Ся Цзыюй:
— Всю ночь повторял, точно не забуду!
— Тогда идемте, заглянем к директору Суню.
Чжан Цуй совершенно не понимала замыслов дочери: какой смысл хлопотать за Ся Сяолань, разве дождешься от этой девчонки благодарности?
Да еще и тратить собственные деньги на подарки, чтобы Ся Дачжун мог пустить пыль в глаза?
Чжан Цуй и в голову не приходило, что деньги, которые Ся Дачжун зарабатывал тяжелым трудом, он отдавал старухе Ся, а та, в свою очередь, передавала их Ся Цзыюй… Так что Ся Цзыюй, покупая подарки, проявляла щедрость за счет самого же Ся Дачжуна! Но для такого эгоистичного человека, как Чжан Цуй, было неважно, откуда взялись деньги: раз они попали в ее семью, значит, они ее собственные, и расставаться с ними было невыносимо.
Ся Цзыюй вместе с Ся Дачжуном приехала в уезд Анцин и постучала в двери дома директора Суня.
Дверь открыла Сунь Тянь. Увидев на пороге Ся Цзыюй, та услышала:
— Здравствуйте, учитель Сунь. Это мой второй дядя, отец Сяо Лань.
— Проходите, скорее проходите! Мой отец только и делал, что вспоминал о вас.
У Сунь Тянь сложилось прекрасное впечатление о Ся Сяолань; к тому же, судьба их часто сводила — именно Сунь Тянь была экзаменатором, когда Ся Сяолань поступала в школу. Чем больших успехов добивалась Ся Сяолань в учебе, тем больше гордилась этим Сунь Тянь.
Она только не понимала, зачем Ся Цзыюй привела сюда отца Ся Сяолань. Сунь Тянь думала, что и сама Ся Сяолань придет вместе с ними, но за их спинами никого не было.
Ся Дачжун подбадривал себя: племянница сказала, что от его сегодняшнего поведения зависит, удастся ли вернуть Сяо Лань и ее мать.
…
На второй день нового года нужно было навестить могилы бабушки и дедушки Ся Сяолань по материнской линии. Благовония и ритуальные деньги приготовили заранее, а в качестве подношений взяли свинину, яблоки и паровые булочки маньтоу.
В прошлые годы о яблоках и речи не шло — хорошо, если маньтоу удавалось собрать. Когда живым нечего есть, разве будешь заботиться о разнообразии на столе у мертвых? Подношения положено оставлять на могилах, и в отличие от жертвенного петуха, которого резали перед Новым годом в честь богов и потом съедали, это считалось пустой тратой еды. Кто беден, а кто богат — судили не по хвастливым речам, а по тому, что выставлено перед могилами предков!
У бабушки и дедушки Ся Сяолань была горькая судьба. В молодости, спасаясь от голода, они добрались до деревни Цицзиньцунь; бабушка тогда была беременна старшим сыном, и, дойдя до этих мест, они решили больше никуда не идти.
В те времена война унесла немало жизней, в деревне стояли пустые дома, а рабочих рук не хватало, поэтому дедушка смог там обосноваться.
Спустя несколько месяцев родился Лю Юн, старший брат матери Ся Сяолань. Перенеся тяготы долгого пути еще в материнской утробе, он появился на свет крошечным, как котенок; все думали, не выживет. Он постоянно хворал, но все же вырос. Когда Лю Юну было несколько лет, его мать снова забеременела и за три года родила двух дочерей — Лю Фэнь и Лю Фан.
Из-за слабого здоровья родители слишком баловали Лю Юна, и он вырос бездельником, промышлявшим мелкими кражами и не желавшим браться за ум.
Поначалу старики еще тянули лямку, но когда Лю Юну было около пятнадцати, дед заболел чахоткой и угас. Бабушка, тоже не отличавшаяся крепким здоровьем, не вынесла удара, и вскоре они оба покинули этот мир. Им не довелось увидеть внуков; на тот момент ни один из троих детей еще не обзавелся семьей: Лю Юн был подростком, а Лю Фэнь и Лю Фан — и вовсе детьми.
— Какой же я негодяй! Не дал вашим дедушке и бабушке ни дня пожить в свое удовольствие.
Еще не дойдя до кладбища, Лю Юн начал утирать слезы, а следом за ним заплакала и Лю Фэнь.
Ся Сяолань не знала, как их утешить. Горечь от того, что хочешь позаботиться о родителях, а их уже нет в живых — это вечное сожаление. Бабушка и дедушка ушли слишком рано, им не было и пятидесяти, так и не дождавшись спокойной старости в окружении детей и внуков.
Когда они с подношениями подошли к могиле, то увидели, что там, скорчившись, уже сидит какая-то женщина и плачет.
По характерным завываниям с переменой интонаций в ней сразу узнали Лю Фан, младшую сестру Лю Фэнь.
— Папа, мама! Вы ушли так рано, оставили нас троих на произвол судьбы… Откройте же глаза, посмотрите на нас…
Тьфу! Ну и актриса!
Ся Сяолань очень хотелось сказать тетке: если бы они сейчас и правда открыли глаза, ты бы первая со страху в штаны наложила!
— Лю Фан! Что ты опять вытворяешь?
С самого утра Лю Фан устроила подобную сцену на могиле родителей; если односельчане это увидят или услышат, неизвестно, какие потом поползут сплетни. У Лю Юна от злости на неё даже голова разболелась.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
