Не успела Ся Сяолань вернуться домой, как пришел Цзи Цзяньюань.
Он вернулся вместе с Тан Хунэном.
Они вдвоем пришли из больницы.
По дороге они немного поговорили о болезни Цзи Я.
После того как Цзи Я положили в больницу на лечение, Тан Хунэн и Цзи Цзяньюань могли обсуждать её более спокойно. Врачи подтвердили, что она действительно больна, а разве станет нормальный человек спорить с больным о том, кто прав, а кто виноват?
С ней сладу не было, так что лучше оставить это дело профессионалам.
Тан Хунэн мог бы и не заботиться о Цзи Я, но ради Цзи Цзяньюаня он тоже помогал. И дело было вовсе не в старых чувствах к Цзи Я, а в том, что он не хотел видеть, как тяжко приходится Цзи Цзяньюаню. Учёба началась уже две недели назад, а Цзи Цзяньюань всё ещё не вернулся в университет, чтобы отметиться и приступить к занятиям. Такая родная мать была для него настоящей обузой!
Почему Ся Сяолань не видела Цяо Чжи в гостинице? Потому что в последнее время он часто бывал в больнице Каннин.
Хотя они и перестали быть супругами, он всё ещё питал к Цзи Я нежные чувства. Подписание соглашения о разводе не означало, что чувства в тот же миг угасли. Как выразился сам Цяо Чжи, если они не могут быть мужем и женой или любовниками, то он всё равно считает её другом и надеется, что она пойдёт на поправку. Вот только Цзи Я не ценила его заботы: лекарства помогали сдерживать её приступы буйства, но когда Цяо Чжи навещал её, она не произносила ни слова.
Иногда даже ссора — это благо, страшнее всего полное безразличие. Такую одностороннюю заботу вряд ли можно было проявлять бесконечно, и Цзи Цзяньюань искренне сочувствовал Цяо Чжи:
— Моей маме уже столько лет… врачи могут вылечить её тело, но не могут изменить её характер. Сколько бы дядя Цяо Чжи ни делал, он не сможет её разжалобить. Она не видит того, что другие для неё делают. Если у человека есть сто долей любви и он отдаёт ей девяносто девять, она не будет благодарна за то, что получила так много, а станет упрекать, почему ей не отдали последнюю долю!
Когда они ещё были в браке, она и тогда не помнила заслуг Цяо Чжи. А теперь, после развода, когда он поддержал решение отправить её в больницу на лечение, одно это перечеркнуло все его прежние старания.
Тан Хунэн шёл впереди, не выражая ни согласия, ни протеста:
— Сначала полюби себя, а потом других — я вполне согласен с этим изречением. Но что касается твоей матери… мне трудно судить.
С ней, которая любит только себя и никого больше, и говорить-то не о чем.
Поднявшись на лестничную площадку, Тан Хунэн почувствовал аромат домашней еды, учуял его и Цзи Цзяньюань.
— Как вкусно пахнет! Это ведь стряпня тёти Лю?
Ощущения Цзи Цзяньюаня и Тан Хунэна были схожи.
Тан Хунэн жил бобылем и не знал домашнего тепла. Хотя Цзи Цзяньюань вырос с Цзи Я, её отношение к нему постоянно менялось. Цзи Я твердила, что женщина не должна крутиться у плиты; заставить её готовить было невозможно — её руки были созданы для игры на фортепиано и рисования, но никак не для ножа и половника.
Цзи Я всю жизнь следовала этому принципу, поэтому даже когда они только приехали в Америку и их финансовое положение было скромным, она не стала готовить сама ради экономии.
Она кормила Цзи Цзяньюаня американским фастфудом.
Дешёвые бургеры, дешёвые соки и газировка — набить желудок ребёнка было проще простого.
Поэтому, когда Тан Хунэн приносил ему кашу и говорил, что её сварила Лю Фэнь… для Цзи Цзяньюаня это было совершенно новым, незнакомым опытом! Неважно, была ли каша вкусной, важен был сам смысл.
Попивая кашу, Цзи Цзяньюань по-доброму завидовал Ся Сяолань.
Хотя он рос в Америке, а Ся Сяолань — в бедной деревне, и пока он ел фастфуд, она, возможно, голодала, он всё равно завидовал. Пусть в её жиденькой каше можно было пересчитать все рисовые зернышки, это было лучшее из того, что Лю Фэнь могла ей дать в меру своих сил.
Такая материнская любовь — очень китайская и бесхитростная.
Цзи Цзяньюань никогда не испытывал ничего подобного.
Если бы мать узнала, что он так скоро начал общаться с родным отцом и даже искренне считает Лю Фэнь хорошим человеком, у неё наверняка случилась бы очередная истерика.
Однако когда Тан Хунэн пригласил его домой поужинать, Цзи Цзяньюань не смог сдержаться.
Он всегда хотел жить свободно и поступать так, как велит сердце.
Раз он сам хотел пойти и почувствовать близость такого «дома», зачем же отказываться?
Он заметил, что Тан Хунэн очень обрадовался его согласию. Эмоции зрелого человека обычно сдержанны; Тан Хунэн не стал громко смеяться или плакать от радости, но это довольство проглядывало в каждом его жесте, в выражении лица.
Он действительно хотел принять его.
Тан Хунэн подавал ему именно такой сигнал.
С этими мыслями Цзи Цзяньюань вместе с Тан Хунэном подошёл к двери. Дверь открылась изнутри, на пороге стояла Лю Фэнь в фартуке, выглядя немного растерянной.
— Тётя Лю, извините, что беспокою вас сегодня вечером.
— Ой, ну что ты такое говоришь, дитя! Это твой дом, разве возвращение домой может быть беспокойством?
Лю Фэнь поспешила объясниться, но Тан Хунэн приобнял её за плечи:
— Цзяньюань не это имел в виду. Думаю, он просто хотел поблагодарить тебя за то, что ты трудилась у плиты.
Ся Сяолань, неся суп к столу, поставила его:
— Горячо, горячо! Да перестаньте вы уже разговаривать в дверях, проходите скорее в дом.
Что тут может быть неловкого — ужинать с Цзи Цзяньюанем? Лао Тан и товарищ Афэнь были слишком осторожны.
Ся Сяолань позвала Цзи Цзяньюаня войти, и тот заметно расслабился.
— Сяо Лань, спасибо, что помогла мне отпроситься в университете.
— Не стоит благодарности, пустяковая услуга. Дядя Тан сказал, что ты подыскиваешь больницу в Гонконге. Всё ли проходит гладко? Если нужна помощь, только скажи — у меня есть пара знакомых в Гонконге, могу поспрашивать для тебя.
«Цзи Я» не должна была стать запретной темой в этом доме.
Если Цзи Цзяньюань собирался вернуться в семью, Цзи Я была тем препятствием, которое невозможно обойти. Если бы все делали вид, что её не существует, это лишь создало бы барьер, который трудно разрушить.
Лучшим решением было говорить обо всём открыто, не придавая этому чрезмерного значения.
Цзи Цзяньюань сначала похвалил еду, а затем ответил на вопрос Ся Сяолань:
— Я уже связался с гонконгской больницей Циншань. В ближайшие пару дней я отвезу её туда, и максимум через неделю смогу вернуться в университет и приступить к учёбе.
Цзи Цзяньюаню непременно нужно было поехать в Гонконг самому. Он был родственником Цзи Я и тем, кто прожил с ней больше всех лет; именно он мог наиболее точно описать врачам её состояние.
Лю Фэнь замялась:
— А что до денег на лечение… если тебе будет не хватать, я со своей стороны…
Зарплата Лао Тана была не такой уж большой: для материка хватало, но для лечения в Гонконге её точно было недостаточно.
Лю Фэнь предложила это, лишь всё тщательно обдумав.
Когда она произнесла эти слова, удивился не только Цзи Цзяньюань — и Лао Тан, и Ся Сяолань обернулись к ней.
Цзи Цзяньюань очень удивился:
— Тётя Лю, я думал, вы недолюбливаете мою маму. Почему же вы готовы одолжить ей деньги на лечение? Разумеется, мне не нужно одалживать, и я не сомневаюсь в ваших добрых намерениях, мне просто любопытно.
— Конечно, она мне не нравится. Даже если бы она не была больна, её характер мне всё равно был бы не по душе. Не обижайся, деточка, на мою прямоту, но твоя мама — человек очень эгоистичный. Я предлагаю деньги не на её лечение, а потому что вижу, что ты ещё учишься. Разве можно хорошо учиться, когда на плечах такой тяжкий финансовый груз? Если тебе будет плохо, у твоего отца тоже на сердце будет неспокойно. Эти деньги я одалживаю тебе!
Она всё делала ради Лао Тана.
Если деньги могли помочь разрешить семейные противоречия, Лю Фэнь была готова их потратить — сама того не заметив, она обрела подобную уверенность!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
