В Дунгуне.
Тайцзы всё утро пребывал в смятении.
Служанка подошла налить чаю. Тайцзы поднёс чашку к губам, но рука его невольно дрогнула, и он облился. Служанка поспешила вытереть пятно, но тайцзы в то же мгновение разгневался и одним махом швырнул чашку прямо в неё.
— Вон!
Пинъян вошла в зал Ханьюань, и Цуй Цзиньчжи тоже!
Тайцзы снедала тревога.
Они так долго беседовали с отцом-императором по отдельности, о чём же шла речь? Неужели они подали на него жалобу!
Тайцзы корил себя за тот ночной порыв, когда он, ослеплённый яростью, ни с кем не посоветовавшись, велел отправить людей убить её… Он поступил слишком опрометчиво, слишком опрометчиво!
Сидя в кресле, тайцзы чувствовал, как холод разливается по всему телу, проникая в каждую косточку, и его начала бить мелкая дрожь. Перед его глазами возник взор Пинъян — пронзительный и холодный, словно клинок, который в следующее мгновение вонзится ему прямо в грудь.
Он едва не задыхался!
Внезапно в покоях послышались шаги, тихие и лёгкие. Словно туман, кто-то проскользнул в комнату и положил руку ему на плечо:
— Дянься, что с вами?
Это была Чжэнши-тайцзыфэй.
— Ступайте все прочь, — велела она, и слуги беззвучно удалились.
Тайцзы повернул голову к Чжэн-ши. Он молчал, но она ясно видела в его глазах ужас.
В глубине её взгляда промелькнуло недовольство, которое она тут же подавила.
Если бы он не был тайцзы, она бы и не взглянула на такого мужчину: лишённого проницательности, вспыльчивого, не думающего о последствиях и не умеющего держать в узде подчинённых. Но выбора не было. Она была хозяйкой Дунгуна; дед выдал её замуж, чтобы она стала опорой для тайцзы.
— Пинъян… — произнёс тайцзы. — Пинъян во дворце. Отец-император…
— Отец-император ничего не сделает! — отрезала Чжэн-ши. — Того человека я уже велела убрать, — голос её звучал холодно. — Даже если Пинъян захочет пожаловаться, у неё нет доказательств.
Она была куда решительнее и суровее тайцзы. Лишь тогда он с облегчением выдохнул. Чжэн-ши легонько погладила его по спине, словно утешая ребёнка. В покоях на миг воцарилась тишина, но вдруг снаружи послышался голос евнуха:
— Заместитель министра Цуй, позвольте вашему рабу сначала доложить тайцзы… Постойте, нельзя врываться!
Не успел слуга договорить, как двери в зал внезапно распахнулись.
На пороге возник силуэт.
Чжэн-ши увидела приближающегося Цуй Цзиньчжи. Лицо его было землисто-серым, а глаза налились кровью. Он смотрел прямо на тайцзы. В прежние дни его лицо сравнивали с орхидеями и яшмовым древом 1, но теперь в его чертах проглядывало нечто свирепое.
Даже невозмутимая Чжэн-ши почувствовала страх, что уж говорить о малодушном тайцзы.
Слуга пытался его удержать, но Чжэн-ши грозно сверкнула глазами, и тот сразу ушёл, услужливо прикрыв за собой двери.
В том, что случилось с Пинъян, Дунгун был виноват перед Цуй Цзиньчжи. Сколько бы Чжэн-ши ни проклинала про себя «глупого тайцзы», погубившего всё дело, гнев Цуй Цзиньчжи было не унять. В конце концов, это была его жена.
Желая загладить вину, Чжэн-ши сжала плечо тайцзы, веля ему не двигаться, а сама с улыбкой шагнула навстречу:
— Цуй-саньлан пришёл! Садись же скорее, служанки как раз заварили свежий преддождевой чай 2, я…
Ледяной взгляд налитых кровью глаз Цуй Цзиньчжи заставил её осечься. Он проигнорировал её и снова уставился на тайцзы. Даже не поклонившись, он спросил:
— Зачем вы пытались её убить?
Голос его звучал глухо и хрипло.
Тайцзы испугался этого пугающего вида, но чем сильнее был его страх, тем резче и надменнее он сорвался на крик:
— Цуй Цзиньчжи, как ты смеешь так разговаривать с Нами!
Но Цуй Цзиньчжи, словно охваченный безумием, не сводил с него глаз, требуя ответа:
— Я следовал за вашим высочеством столько лет и, смею надеяться, верой и правдой заслужил ваше доверие. Сейчас я хочу знать лишь одно: она моя жена, почему вы решили её убить?
Он обещал добиться справедливости для Пинъян и намерен был исполнить это. Он не нарушит слова, даже если она больше ему не верит.
Тайцзы холодно усмехнулся:
— Прежде чем спрашивать об этом, почему бы тебе не узнать, за что она Нас предала!
Любимый старший сын императора, рождённый от законной супруги, привыкший, что всё лучшее в мире принадлежит ему, он меньше всего мог стерпеть предательство.
Но Цуй Цзиньчжи лишь пуще прежнего разгневался и выкрикнул:
— Но она не заслужила смерти!
Пусть Пинъян и предала тайцзы в деле со сбором провианта, пусть она и провинилась перед Дунгуном, но её вина не заслуживала смерти…
В голове Цуй Цзиньчжи всё ещё звучал вопрос Ли Шу: «А если бы я умерла?»
Если бы она и вправду погибла? Кого бы он выбрал тогда — тайцзы или её? Он не смел даже думать об этом, чувствуя, что едва не сходит с ума!
— Но она не заслужила смерти! — в отчаянии повторил он.
— Цуй-саньлан! — внезапно повысила голос Чжэн-ши, сурово предостерегая его. — Ты хочешь, чтобы об этом прознал весь город?
Цуй Цзиньчжи полоснул её яростным взглядом. Чжэн-ши, стиснув зубы, выдержала этот почти убийственный взор, из последних сил стараясь сохранять спокойствие.
— Если ты чем-то недоволен, Цуй-саньлан, высказывай это мне. Тайцзы — особа высокого положения, и тебе не подобает кричать на него.
Семьи Чжэн и Цуй в былые времена считались одними из самых знатных в Чанъане. В государстве Великая Е мужчины и женщины не жили в строгом затворничестве, так что Цуй Цзиньчжи и Чжэн-ши с малых лет часто виделись на разных пиршествах. Они знали друг друга с детства, и потому Чжэн-ши обращалась к нему не по должности, а по старшинству в семье.
Казалось, на миг вернулось то время, когда великие дома процветали, утопая в роскоши.
— В том, что случилось с Пинъян, ты винишь меня, и я признаю это. Но в одном ты ошибаешься…
Чжэн-ши сделала шаг вперёд и, оказавшись совсем рядом с Цуй Цзиньчжи, тихо прошептала:
— Она тебе больше не жена.
***
- орхидеи и яшмовое древо (芝兰玉树, zhī lán yù shù) — образное описание талантливых юношей благородного происхождения. ↩︎
- преддождевой чай (雨前, yǔqián) — элитный сорт чая, собранный в середине апреля, до начала сезона «хлебных дождей». ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
