В чертогах дворца Тайцзи Шэнь Сяо без утайки выложил всё, что разузнал в Лофу, после чего стражники цяньнювэй увели его под конвоем.
Перед уходом он бросил взгляд на тайцзы: взор его был темен, словно тушь, лицо бледно, и он медленно усмехнулся, глядя на наследника.
Недостоин быть государем.
Шэнь Сяо явно не произнёс ни слова, но тайцзы отчётливо прочёл эти четыре иероглифа на его лице. Ему казалось, будто всё лицо Шэнь Сяо сочится насмешкой!
Когда Шэнь Сяо ушёл, император Чжэнъюань махнул рукой:
— Седьмой, ступай.
Ли Цинь, разумеется, повиновался. После его ухода огромные покои погрузились в тишину, прерываемую лишь тяжёлым дыханием императора Чжэнъюаня.
Молчание, подобно стене, придавило спину тайцзы, окончательно сломив его. Он распластался на полу, и всё его тело сотрясала крупная дрожь.
Он хотел было взмолиться о пощаде, но, открыв рот, обнаружил, что не может издать ни звука.
Лишь спустя долгое время из его горла вырвалось:
— …Фухуан…
Голос был тонким и слабым, точно у презренного человека, вымаливающего прощение. Как это могло быть его голосом? Ведь он — благороднейший наследник престола, будущий владыка страны.
И всё же он, дрожа, ниц лежал на полу и, словно в мольбе, повторил:
— …Фухуан… а-а!
Не успел он договорить, как чаша с лекарством полетела прямо в него. Тёмно-жёлтый отвар мгновенно пропитал ярко-жёлтые одеяния тайцзы, оставив грязное пятно.
Обжигающая жидкость просочилась сквозь плотную зимнюю одежду и обожгла кожу.
— У тебя ещё хватает дерзости называть меня фухуаном!
— в ярости выкрикнул император Чжэнъюань, с силой ударив по столу, словно перед ним был не стол, а сам тайцзы, которого он готов был забить до смерти прямо здесь.
Он отправил стражников цяньнювэй на расследование, чтобы добыть истину и улики. Но даже без доказательств, глядя на поведение Шэнь Сяо и тайцзы, император Чжэнъюань почти интуитивно понимал, кто прав, а кто виноват.
Он слишком хорошо знал своего сына: у того были непомерные амбиции, но ничтожные способности; он занимал слишком высокое положение, но не обладал ни добродетелью, ни талантом. В моменты триумфа тайцзы становился невыносимо дерзким, а терпя неудачу — жалко немощным.
Никогда ещё император Чжэнъюань не видел этого так ясно: глядя на дрожащего на полу тайцзы, он осознавал, насколько тот не годится на роль наследника престола.
Стук по столу прекратился. Тяжёлое от гнева дыхание императора Чжэнъюаня постепенно выровнялось, и во дворце снова воцарилась гробовая тишина.
Тайцзы услышал неспешные слова императора Чжэнъюаня:
— Ступай в Дунгун. И оставайся там, пока цяньнювэй не вернутся из Лофу.
Император Чжэнъюань вздохнул, словно разом лишившись всех сил. Он больше не чувствовал к тайцзы ни привязанности, ни гнева — лишь безмерную усталость.
— Я не стану говорить, что ты виноват. Возвращайся и хорошенько поразмысли: прав ты или нет — суди себя сам.
Но, услышав это, тайцзы резко поднял голову и в ужасе уставился на императора Чжэнъюаня.
Он не боялся гнева фухуана — гнев означал надежду, досаду на то, что «железо не желает становиться сталью» (1). Но если теперь фухуан не желал даже наставлять его на истинный путь, значит… он решил окончательно от него отступиться.
Тайцзы прополз на коленях несколько шагов вперед и вцепился в полы одеяния императора Чжэнъюаня:
— Фухуан, фухуан! Ваш сын осознал свою вину! Прошу вас… можете бить меня, можете бранить, я…
Тайцзы не договорил — император Чжэнъюань резким жестом оттолкнул его руку. Он не приложил много сил, но тайцзы, окончательно обессилев, рухнул на пол, безмолвно моля о пощаде в самой жалкой позе.
В этот момент двери в покои с грохотом распахнулись. Лю Цоу, наплевав на все приличия, едва ли не кубарем влетел в боковой зал. Лицо его было искажено страхом. Он пал ниц перед императором Чжэнъюанем, и его и без того пронзительный голос сейчас превратился в остриё ножа, вонзившееся прямо в сердце императора:
— Бися! Цуй… Цуй Цзиньчжи вывел войска к стенам дворца! Он требует… он требует…
— Чего он требует?
При словах «вывел войска к стенам дворца» зрачки императора Чжэнъюаня расширились, а распростёртый на полу тайцзы мигом выпрямился, словно в одно мгновение обрёл опору.
Лю Цоу, надрывно рыдая, выкрикнул:
— Он требует очистить окружение государя! (2)
— Цуй Цзиньчжи заявляет, что седьмой принц и Шэнь Сяо вступили в тайный сговор, дабы оклеветать Дунгун и ввести Бися в заблуждение! Их преступление заслуживает смерти! Столь коварным подданным не место при дворе, и они должны быть казнены сегодня же в назидание остальным!
Двери, которые распахнул Лю Цоу, остались открытыми, и в зал ворвался ледяной ветер. Императора Чжэнъюаня пробрал озноб.
Привёл войска в город, окружил дворец… Цуй Цзиньчжи задумал мятеж!
Какое там «очистить окружение»! Он явно прознал о беде тайцзы и пошёл на принуждение, чтобы защитить его. Какая неслыханная дерзость! Какая наглость!
Император Чжэнъюань дрожал от ярости. Он указал пальцем на тайцзы, едва выговаривая слова:
— Твои… твои люди… Вот что они творят!
Однако тайцзы, который мгновение назад пребывал в неописуемом ужасе, вдруг посмотрел на императора Чжэнъюаня и усмехнулся.
— Ха-ха-ха… Фухуан… Оказывается, и ты тоже умеешь бояться?
Тайцзы поднялся с колен и неспешно отряхнул пыль с одежд, всем своим видом демонстрируя уверенность в победе.
Насколько жалок и напуган он был миг назад, настолько же вызывающе и дерзко он вёл себя теперь.
Гневаться на железо, что оно не становится сталью (恨铁不成钢, hèn tiě bù chéng gāng) — идиома, означающая досаду на кого-то, кто не оправдывает надежд.
Очистить окружение государя (清君侧, qīng jūn cè) — лозунг, оправдывающий мятеж под предлогом устранения «коварных» советников.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
