Цуй Цзиньчжи выслушал слова Ли Шу и внезапно успокоился; огонь пожирал все жизни и все надежды.
Он посмотрел на Ли Шу и вдруг усмехнулся:
— Ты права, это и впрямь пронзающая сердце боль.
Они и впрямь прожили мужем и женой много лет, Ли Шу знала его слишком хорошо. Она знала его внутренних демонов, знала его слабости. Наконец они сошлись в рукопашной схватке, в битве не на жизнь, а на смерть, вонзая ножи в самое больное — в сердца друг друга.
Неизвестно почему, но Цуй Цзиньчжи вдруг почувствовал небывалое облегчение.
Все эти годы он взваливал на себя слишком много, от многого отступился. Груз забот давил на него так, что не продохнуть, но он из последних сил держался, и всё ради двух иероглифов, начертанных на этой табличке: «Поместье Цуй».
Языки пламени пожирали табличку, словно саму его жизнь. Он родился в этом огромном поместье, вместе с ним познал величие и упадок; они вместе жили и теперь должны были вместе умереть. Это поместье было его жизнью.
Цуй Цзиньчжи внезапно протянул руку и схватил Ли Шу за горло.
— Ты убила моего отца… — Он сжал горло Ли Шу сильнее, на тыльной стороне ладони вздулись вены. Сквозь зубы он процедил: — Ты убила моего отца! Ты разрушила мой дом!
В этот миг вся его ярость вырвалась наружу. Сжимая шею Ли Шу, он прижал её к стене. Позади ревел огонь, стена была раскалена, и даже через плотную одежду жар обжигал кожу Ли Шу.
Воздух был пропитан зноем, яростное пламя напоминало о восемнадцати уровнях ада [1], каждый вдох обжигал лёгкие болью. Огонь искажал воздух, а вместе с ним и силуэт человека перед глазами.
Цуй Цзиньчжи не сводил глаз с Ли Шу, в его зрачках отражалось пламя — бесветное алое отчаяние.
— Ты убила моего отца!
Цуй Цзиньчжи повторял это снова и снова. Казалось, сейчас он не способен ни на что другое, и с каждым словом его хватка становилась всё крепче.
Это был его отец, столько лет сражавшийся за страну и лишь к старости вызвавший подозрения. Двое его сыновей пали на поле боя, а сам он, состарившись, оказался прикован к постели. Он смотрел, как поместье день за днём приходит в упадок, и его мутные глаза наполнялись слезами.
Как Ли Шу могла убить его? Он так и не дождался того дня, когда доброе имя семьи Цуй вновь будет овеяно славой. Как Ли Шу могла его убить! Если отец мертв, то какой смысл во всём, ради чего он так отчаянно сражался все эти годы? Это был единственный близкий человек, оставшийся у него в мире. Теперь у него никого нет, в роду Цуй не осталось ни души, кроме него самого. Какой толк возрождать семью Цуй!
Это пожарище испепелило последнюю надежду Цуй Цзиньчжи. Он мертвой хваткой вцепился в Ли Шу:
— Почему… Почему ты вечно переходишь мне дорогу, Ли Шу?
— Ты моя жена, почему ты вечно идешь против меня!
Глаза его покраснели, и в них заблестели слезы.
— Зачем ты убила моего отца?
Ли Шу было трудно дышать, рука на горле сжималась всё сильнее. Ей не хватало воздуха, она разомкнула губы, желая что-то сказать, но не смогла проронить ни звука.
В голове всё помутилось, перед глазами потемнело.
— Нет…
Цуй Цзиньчжи услышал её прерывистый голос, доносящийся из-под его ладони:
— Нет…
Ли Шу пыталась оттолкнуть Цуй Цзиньчжи обеими руками, но не могла сдвинуть его с места. Она посмотрела в сторону императорского города — зарево там уже угасло. Непонятно было, ворвались ли люди Цуй Цзиньчжи во дворец или же дворцовая стража потушила огонь.
Когда перед глазами Ли Шу уже совсем потемнело, она вдруг услышала свист летящей стрелы. В следующее мгновение рука на её горле разжалась, и Цуй Цзиньчжи рухнул на колени. Длинная стрела вонзилась ему в колено, её оперение всё еще мелко дрожало.
Давление на горло Ли Шу исчезло, и она сама повалилась на землю. Подняв взгляд, она увидела, как в переулок Вэньдэ хлынули толпы солдат. Возглавлял их помощник военачальника из лагеря Сишань. В руках он всё еще держал лук, но тетива была пуста.
Голос помощника военачальника прозвучал властно и холодно:
— Дажэнь Цуй, мятеж у дворцовых врат подавлен, все ваши подчиненные схвачены.
Он подошел ближе и, обнажив меч, приставил его к шее Цуй Цзиньчжи.
— По указу Шэншана, я арестую мятежного чиновника Цуй Цзиньчжи.
Затем он посмотрел на Ли Шу:
— Гунчжу, вы в порядке?
Ли Шу слабо покачала головой. Опираясь о стену, она поднялась. Голос её звучал крайне хрипло:
— Скорее потушите огонь.
Стоящий на коленях Цуй Цзиньчжи услышал это и усмехнулся:
— Ли Шу, к чему это притворство?
Человек мертв, поместье вот-вот догорит дотла, а она велит тушить пожар — разве это не смешно?
Взгляд, которым Цуй Цзиньчжи теперь смотрел на Ли Шу, был полон ненависти.
Ли Шу не стала ничего объяснять. Она лишь подозвала одного из солдат и что-то прошептала — она была настолько слаба, что не могла говорить вслух. Выслушав её, солдат быстро выбежал из переулка. Спустя короткое время в конце улицы показалась приметная широкая черная повозка Ли Шу. Её окружали стражники принцессы — неудивительно, что до этого Ли Шу была одна.
Повозка быстро приблизилась. Возница Ли Шу откинул занавеску, и когда Цуй Цзиньчжи заглянул внутрь, его словно громом поразило.
Внутри лежал дряхлый старик, седой и изможденный. Хун Ло помогла ему с трудом сесть. Увидев Цуй Цзиньчжи на коленях, старик разрыдался, его мутные глаза наполнились слезами. Он приоткрыл рот, желая что-то сказать, но звуки выходили невнятными, слова было невозможно разобрать.
Но Цуй Цзиньчжи всё понял без слов.
— Дитя мое, ты выбрал неверный путь…
[1] Восемнадцать уровней ада (十八层地狱, shíbā céng dìyù) — уровни преисподней в китайской мифологии, где грешники искупают свои земные злодеяния.
[2] Пронзающая сердце боль (锥心之痛, zhuī xīn zhī tòng) — идиома, означающая невыносимые душевные терзания и глубокую скорбь.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
