Солдаты начали искать воду, чтобы потушить огонь. Помощник полководца махнул рукой, и двое рослых воинов подошли к Цуй Цзиньчжи, положив руки ему на плечи. Стрела в колене Цуй Цзиньчжи вошла глубоко, кровь хлестала из раны. Когда он попытался встать, то невольно пошатнулся, но стоявшие сзади солдаты, не колеблясь, крепко заломили ему руки за спину, не давая пошевелиться ни на волос.
Ли Шу не в силах была больше смотреть на него и отвела взгляд. Заметив в повозке старого Цуй-гогуна, который со слезами на глазах взирал на Цуй Цзиньчжи, Ли Шу слегка махнула рукой Хун Ло, подавая знак опустить занавеску — подобная сцена была слишком жестокой для отца.
Повозка развернулась и увезла Цуй-гогуна прочь из этого переулка. Цуй Цзиньчжи провожал её взглядом до тех пор, пока она не исчезла в конце улицы, и лишь тогда медленно повернул голову.
Его покрасневшие глаза были полны ненависти.
— Ли Шу, ты довольна?
От этой внезапной вспышки ненависти Ли Шу вздрогнула и отступила на шаг.
Эта ненависть была вызвана не только тем, что она сегодня подожгла поместье Цуй-гогуна; она копилась долгое время, пронзая годы, и теперь тяжелым грузом легла ей на плечи, оказавшись почти невыносимой.
Голос Цуй Цзиньчжи был хриплым:
— Наша семья Цуй гибла шаг за шагом по твоей вине. Какая же между нами такая кровная вражда?!
Ли Шу оторопела:
— Что?
Что значит «шаг за шагом» по её вине разрушил семью Цуй?
Цуй Цзиньчжи холодно усмехнулся:
— Зачем ты притворяешься невинной? Пять лет назад двое моих старших братьев погибли в сражениях в Наньцзяне, и именно ты подала ту идею Хуаншану. А теперь ты своими руками разрушила мою надежду на возрождение семьи Цуй.
Увидев, что Ли Шу побледнела и широко раскрыла глаза, словно всё ещё ничего не понимая, Цуй Цзиньчжи ледяным тоном произнёс восемь слов:
— Вместе пить из золотых кубков, но белым клинком не знать пощады.1
— Что, разве не ты это сказала?
Эти восемь слов обрушились на Ли Шу, на мгновение лишив её дара речи. Она не успела опомниться, как солдаты силой заставили Цуй Цзиньчжи отвернуться, но он всё равно оглядывался, и его взгляд, подобный острому ножу, казалось, хотел пронзить Ли Шу насквозь.
*
Время утекало, словно вода. Всего за один месяц обстановка при дворе резко изменилась.
Попытка Цуй Цзиньчжи совершить дворцовый переворот бросила тень на Дунгун, а стражи Цяньнювэй раскрыли правду о восстании беженцев в Лофу. Император Чжэнъюань лежал на ложе болезни, но был так разгневан, что готов был разнести драконью кровать в щепки. Тайцзы лишили титула и отправили в заточение в отдельную резиденцию; все приближенные Дунгуна подверглись чистке, не говоря уже о чиновниках, имевших тесные связи с наследником.
Дунгун пал, и положение седьмого принца Ли Циня и Шэнь Сяо, которые приложили руку к этому краху, естественно, возвысилось. Тем более что здоровье императора Чжэнъюаня ухудшалось с каждым днём, и никто не знал, когда он покинет этот мир. Теперь, когда тайцзы был смещён и место наследника пустовало, кто мог занять его, если не седьмой принц?
После того как дело в Лофу было расследовано, Шэнь Сяо освободили из-под стражи, но ему приходилось часто помогать стражам Цяньнювэй в расследовании. За это время он не раз сопровождал их в Лофу, чтобы окончательно подавить остатки мятежа и успокоить местное население.
Когда-то он обещал провести с Ли Шу канун Нового года, но это обещание не сбылось. Они были разлучены, и лишь к концу первого месяца, когда праздники почти закончились, Шэнь Сяо наконец вернулся в столицу.
Первым же делом он отправился на поиски Ли Шу, но у ворот её поместья слуга сказал, что гунчжу сегодня нет дома.
*
Место содержания членов императорской фамилии и высших чиновников, разумеется, отличалось от темницы Синбу. Заключённых здесь было немного, да и условия содержания были получше.
Впрочем, Цуй Цзиньчжи это мало заботило. Раньше он никогда не сидел в тюрьме, так что ему не с чем было сравнивать уровень убранства камер.
Хмурый дневной свет проникал сквозь высокое и узкое окно. Цуй Цзиньчжи был одет лишь в белое чжунъи. Хотя с момента попытки переворота прошёл почти месяц и весна была уже близко, всё равно стоял сильный холод. Тюремщик приносил ему ватную одежду, но Цуй Цзиньчжи не надевал её. Он словно не чувствовал холода, сидел, прислонившись к стене, избегая падающего из окна света и полностью погрузившись во тьму.
Внезапно Цуй Цзиньчжи услышал шаги, а затем чей-то почтительный голос произнёс:
— Гунчжу, прошу сюда.
Он резко вскинул голову и увидел силуэт Ли Шу, появившийся в дверях камеры.
Ли Шу прищурилась, её глаза не сразу привыкли к темноте. Когда она наконец смогла различить очертания предметов, послышался хриплый голос:
— Зачем Пинъян-гунчжу удостоила своим посещением преступника, обремененного виной?
Его голос был очень сиплым; сам он находился в тени угла, и слова будто выплывали из мрака, подобно призраку.
Ли Шу посмотрела в ту сторону и с трудом узнала в темном пятне Цуй Цзиньчжи.
Хотя было плохо видно, она заметила, что он сильно исхудал. Стражники говорили, что с момента заключения он почти не ел, не пил и не разговаривал, целыми днями молча сидел в тени, подобно изваянию.
В первый месяц года не полагалось проводить казни, чтобы не спугнуть праздничное благополучие, так что сейчас Цуй Цзиньчжи просто ждал, когда закончится месяц. Он знал, что наказания не избежать, но не собирался ни признавать вину, ни просить о пощаде ради смягчения приговора. Он вообще не шел на сотрудничество со следствием. Ли Шу понимала: Цуй Цзиньчжи ждёт смерти.
На его насмешку Ли Шу ничего не ответила. Она молча смотрела на него, и Цуй Цзиньчжи отвечал тем же — это было похоже на противостояние или на попытку в тишине пересчитать все прошлые обиды.
Спустя долгое время Ли Шу наконец заговорила:
— Цуй Цзиньчжи, дойдя до этого шага, ты хоть о чём-то пожалел?
Услышав это, Цуй Цзиньчжи будто услышал величайшую в мире шутку:
— Пожалел? Ли Шу, как у тебя хватает совести спрашивать меня об этом? «Вместе пить из золотых кубков, но белым клинком не знать пощады» — ты забыла эти слова?
Цуй Цзиньчжи внезапно выскочил из тени и приник к дверям камеры. Через деревянные брусья он оказался почти вплотную к лицу Ли Шу.
Он смотрел на неё, и в его глазах была лишь ненависть.
— Ты вспомнила? Или же всё забыла?
Ли Шу испугалась его внезапного порыва и инстинктивно хотела отступить, но рука Цуй Цзиньчжи высунулась из-за решётки и крепко вцепилась ей в предплечье. В нём, словно в утопающем, вспыхнуло огромное отчаяние.
— Если ты забыла, я не прочь помочь тебе всё вспомнить.
— Я не забыла! — Ли Шу, чью руку он сжимал, была вынуждена встретить его холодный, как нож, взгляд. Ей было очень больно, но она не могла отступить ни на шаг, да и не хотела.
Она посмотрела на Цуй Цзиньчжи и начала медленно вспоминать:
— Пять лет назад тайцзы намеревался выдать за тебя Аньлэ-гунчжу. Я была недовольна, поэтому нашла способ расстроить ваш брак и сама обручилась с тобой. Из-за этого Цин Ло день и ночь пребывала в страхе и в конце концов инсценировала свою смерть, чтобы избежать беды.
— С того момента ты решил, что я не брезгую никакими средствами, и начал меня презирать.
Разногласия и отчуждение между ними возникли не за один день, слишком многое стояло между ними.
— После нашей помолвки, но ещё до свадьбы, я как-то проходила через императорский сад и случайно встретила фухуан за чтением. Он как раз читал летописи, историю о том, как «когда зайцы погибают, собак варят», и спросил меня, что я думаю о правителях, казнивших заслуженных чиновников.
— Чтобы угодить фухуан, я сказала всего восемь слов: «Вместе пить из золотых кубков, но белым клинком не знать пощады».
Славой и богатством, конечно, можно делиться, но как только власть подданного начинает по-настоящему угрожать императорской власти, его следует устранить. Так было во все эпохи, и Ли Шу объединила бесчисленные истории из летописей в эту единственную фразу.
- Вместе пить из золотых кубков, но белым клинком не знать пощады (金杯同饮，白刃不饶, jīnbēi tóngyǐn, báirèn bùráo) — выражение, означающее готовность правителя делить богатство с верными слугами, но безжалостно убивать их при малейшем подозрении в угрозе трону. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
