Сын Икшваку, терзаемый мукой из-за великой клятвы, принесенной его устами, со слезами и вздохами острейшей боли так снова молвил Сумантре:
— Снаряди поскорее доблестное войско, колесницы, слонов, пехоту и конницу, чтобы в полном великолепии следовали они отсюда за отпрыском Рагху. Пусть торговцы со своими товарами, и те, кто сказывает чарующие предания, и прекрасноликие танцовщицы украсят просторные колесницы царевича. Всех придворных, толпящихся в его покоях, и тех, кто разделяет с ним мужественные забавы, надели щедрыми дарами из драгоценных сокровищ и вели им следовать за своим господином. Пусть благородное оружие, множество повозок и горожане пополнят свиту царевича; и пусть лучшие охотники, искусные в лесных делах, займут свои места в этом шествии. Пока он будет разить слонов и оленей, вкушая лесной мед в своих странствиях и взирая на потоки, один прекраснее другого, быть может, он позабудет о своем царстве. Пусть всё моё золото и запасы зерна будут увезены с Рамой в дикие края; ибо изгнаннику станет легче, если он сможет совершать жертвоприношения в каждом священном месте, раздавать обильную милостыню и встречаться с каждым отшельником в его тихой обители. Богатство Рама унесет с собой, Айодхья же станет уделом Бхараты.
Когда так молвил потомок Какутстхи, страх пробудился в груди Кайкейи. Краски сбежали с её лица, а дрожащий язык онемел от ужаса. Встревоженная и печальная, с бледными щеками, она повернулась к нему и едва смогла произнести:
— О нет, государь, Бхарата не должен получить пустое царство, в котором никого не осталось. Мой Бхарата не будет править пустыней, лишенной всех радостей, услаждающих вкус, — подобно винному осадку, тусклому и мертвому, из которого исчезла легкая пена и сама жизнь.
Так в своей ярости большеокая госпожа произнесла свою зловещую речь, не ведая стыда.
Тогда Дашаратха, отвечая, промолвил:
— Зачем ты, о жесточайшая, запрягши меня в ярмо, подстегиваешь и понукаешь меня, изнывающего под тяжким бременем? Почему ты с самого начала не воспротивилась этой надежде, которую так нежно лелеяла, о подлая царица?
Едва гневная речь монарха достигла слуха прекрасной госпожи, как Кайкейи, воспылав двойным гневом, воскликнула, обращаясь к царю:
— Сагар, от которого ведется твой род, с позором изгнал своего старшего сына по имени Асаманджа, чью судьбу мы знаем. Так и твой сын должен отправиться в изгнание.
— Позор тебе, женщина! — сказал монарх.
Все её люди склонили головы и замерли в немом стыде и печали, но она, дерзкая и непреклонная, не замечала этого.
Тогда великий Сиддхартха, исполненный негодования, благородный старый советник и мудрец, на чьи мудрые советы полагался царь, так ответил царице Кайкейи:
— Но жестокий Асаманджа поднимал руку на играющих младенцев, бросал их в воды Сарью и улыбался от удовольствия, когда топило дитя.
311
Народ видел это и в ярости поспешил прямиком к царю, его отцу, и сказал:
— Выбери нас, о слава трона, выбери нас или одного лишь Асаманджу.
— Откуда этот страх? — воскликнул монарх.
И весь народ ответил так:
— В безумии своем, о царь, он тешится тем, что поднимает свирепую руку на наших играющих малюток, бросает их в воды Сарью и радуется убийству наших перепуганных сыновей.
Внимательно выслушал царь мужей жалобы каждого горожанина. Стремясь успокоить их встревоженные умы, он изгнал своего сына из государства.
С женой и добром он поспешно усадил его на колесницу и отослал прочь. И так он повелел:
— Отныне и до конца своих дней он пребудет в изгнании.
С корзиной и плугом бродил тот по горным вершинам, сквозь непроходимые чащи, долгое и утомительное время скитаясь по всем землям — отверженный несчастный, оскверненный преступлением.
Сагар, державшийся пути праведности, так изгнал свое порочное потомство. Но в чем виноват Рама? Почему его приговор должен быть таким же?
Никакой грех не может омрачить его незапятнанное имя; мы не видим в нем никакой вины. Чистый, словно луна, он не оставил ни единого темного пятна на своей прекрасной жизни.
Если ты видишь хоть один изъян, хотя бы один, что порочит славу сына Рагху, то яви его в сей же час, о госпожа, и тогда Рама уйдет в лес.
Изгнание безвинного в пустынные края — того, кто неизменно верен истине и чист душой, — стало бы попранием справедливости и затмило бы славу даже самого Индры.
Оставь же это, о госпожа, и отбрось надежду разрушить счастье Рамы, иначе всё, что ты обретешь, о прекрасноликая, — это ненависть людей и позор.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
