Каушалья видела, как государь лежит, поникнув телом и угасая взором, и в печали о своем изгнанном сыне обратилась к супругу с такими горестными словами:
— Кайкейи, жестокая, лживая и гнусная, излила яд своего лукавства на Раму, владыку людей, и теперь она будет сеять разорение, подобно вырвавшейся на волю змее. Всё сильнее тревожит она мою душу, словно лютый змей, жаждущий зла, ибо каждый ее мрачный умысел увенчан успехом, и Рама отослан в глушь.
Ах, если бы ему было суждено лишь скитаться здесь, изо дня в день прося подаяние, или исполнять волю Кайкейи в рабстве, — это и то было бы благом, утешением. Но она, ведомая своей жестокой ненавистью, низвергла его с высокого сана, подобно тому как брахманы в новолуние бросают на землю долю демонов.
318
Длиннорукий герой, подобный владыке нагов, со своим луком и мечом начинает, полагаю, лесную жизнь вместе с Лакшманой и преданной женой.
Ах, каково теперь придется изгнанникам, которых ты, поддавшись уговорам царицы Кайкейи, отправил жить в леса, — тем, кто взращен в неге и не изведал горя?
Изгнанные в расцвете лет, когда перед ними висят прекрасные плоды жизни, лишенные всего, что подобает их сану, — как станут они кормиться кореньями и зерном?
О, если бы годы моих страданий миновали и настал наконец тот радостный час, когда я увижу здесь своих дорогих детей — Раму, его жену и Лакшману!
Когда же Айодхья, ликуя, вновь узрит этих могучих героев, и ее знамена, украшенные гирляндами, развеются, приветствуя возвращение верных и храбрых?
Когда этот прекрасный город счастливыми очами увидит возвращение двух владык, радостное, точно море, когда вновь наступает полнолуние?
Когда Рама, подобно могучему быку, ведущему ликующую корову по лугам, проедет через город, мощнорукий, с Ситой подле себя?
Когда несметные толпы заполнят царские улицы Айодхьи и станут в радостном приветствии осыпать зерном моих сыновей, усмиряющих врагов?
Когда с восторгом толпы юных брахманок, держа в руках
— Приносят ли плоды и в цвете ли сады,
Окружив Айодхью кольцом красоты?
С сужденьем зрелым, мудрости под стать,
В расцвете лет, божественный душой,
Когда мой сын предстанет предо мной,
Как дождь благой, чтоб сердце обласкать?
Ах, в прошлой жизни, мнится мне сейчас,
Моя рука — о, низость без прикрас! —
Коровье вымя досуха испила,
Телят томиться жаждой обрекла.
И вот теперь, как львица у коровы,
Кайкейи сына отняла у нас,
Лишив меня дитя в суровый час
И торжествуя над врагом безвольным.
Он был один — в Писаниях сведущ,
И благодатью дух его сиял.
Теперь ни в чем мне радости не знать,
И без него я не хочу дышать:
Да, дни мои темны и безотрадны,
Коль нет его, любимого, со мной,
И Лакшманы, чтоб дать душе покой.
О сыне я тоскую и скорблю,
Негаснущий огонь в груди таю,
Он убивает мукой ледяной, —
Так в летний полдень в мареве палящем
Великий Бог Дня светом ослепляющим
Сжигает дол, иссохший под жарой.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
