Некоторое время он лежал без движенья, но наконец поднялся. Медленно приходя в себя и собираясь с силами, он взглянул на несчастную царицу глазами, в которых гнев мешался со слезами, и перед лицом каждого вельможи и советника обратился к ней с суровым упреком:
— Нет во мне жажды царской власти, и матери я более не повинуюсь. Ничего не ведал я о том посвящении на царство, которое замышлял Дашаратха. Все это время я вместе со Шатругной жил в далеких краях. Ничего не знал я об изгнании Рамы, того героя благородных помыслов; не знал я и о том, как прекрасная Сита и Лакшмана отправились в изгнание.
Так великодушный Бхарата, стоя посреди толпы, возвысил свой голос и громко воскликнул.
Каушалья услышала это, подняла голову и быстро сказала Сумитре:
— Бхарата, сын Кайкейи, здесь — той, чьи гнусные деяния мне ненавистны и страшны. Я жажду встретить этого проницательного юношу и вновь увидеть его лицо.
Так молвила она Сумитре и тотчас вышла к Бхарате, изменившаяся в лице, в небрежном одеянии, дрожащая и слабеющая от тяжкого горя.
Бхарата, сопровождаемый Шатругной, поспешил к ней в покои.
И когда они увидели царственную матушку, изнуренную мучительной тревогой, скорбную, без чувств упавшую на землю, они обвили руками ее шею.
Благородная женщина, простертая там, в слезах обняла плачущую чету и, подавленная бременем печали, обратилась к Бхарате с такими словами:
— Теперь всё твое, и нет у тебя врагов — это царство, которого ты так жаждал. Ах, как скоро беспощадная рука Кайкейи захватила власть над страной и заставила моего безвинного Раму бежать, облачившись в одежды одинокого отшельника! Какую пользу нашла в этом царица, чье око упивается разорением? Меня тоже, право, стоило бы изгнать в далекие леса, в тенистые сени, что укрывают моего прославленного сына с телом, подобным золоту. Нет, пусть ведет меня священный огонь — я сама, вместе с Сумитрой, отправлюсь в этот мрачный лес и разыщу там сына Рагху. Эту землю, украшенную рисом и золотыми колосьями, всяческим богатством, колесницами, слонами, конями и самоцветами, — она делает тебя владыкой всего этого.
Подобными насмешками ее горький язык уязвил сердце безвинного Бхараты, и боль терзала его грудь сильнее, чем когда ланцет пронзает рану.
Лишившись чувств, он пал к ее ногам и лежал так.
Некоторое время он громко стенал, но постепенно к нему вернулись силы и сознание.
Сложив ладони в мольбе, он повернулся к той, что плакала и вздыхала, и так воззвал к царице, чье сердце изнывало от многочисленных бед:
— К чему эти упреки, благородная госпожа? Я, ничего не знавший, чист от вины. Тебе хорошо известно, какую любовь я питал к Раме, главе рода Рагху. О, пусть разум того, с чьего согласия бежал царевич, предводитель добрых, истинный герой, никогда не склонится к наставлениям Священного Писания.
— Пусть служит он гнуснейшему господину, оскорбляет солнце отвратительными делами и ударит спящую корову — тот, кто подал голос за изгнание Рамы.
— Пусть добрый царь, что всем друг и печется о народе, как о собственных сыновьях, будет обижен тем, кто дал согласие на изгнание благородного Рамы.
— Пусть падет на него несправедливость того царя, что берет себе шестую часть всего, но, пренебрегая долгом, не защищает свой народ, как подобает правителю.
— Преступление тех, кто клянется одарить отшельника при святых обрядах, а затем отказывает в обещанном даре, да будет на том, кто пожелал бегства царевича.
— Когда сшибается оружие и герои истекают кровью среди слонов и снаряженных коней, пусть не будет дано сражаться, подобно доблестным, тому, чье сердце допустило бегство царевича.
— Хоть и обучен прилежно знатоком, пусть извратит он текст Вед с нечестивым умом, склонным к злу, — тот, чей голос одобрил изгнание.
— Пусть предательскими устами выдаст он всё, что обещал хранить в тайне, и разгласит проступок своего друга, доверившегося ему по доброте душевной.
— Пусть ни одна жена равного происхождения не украсит безрадостный дом этого негодяя; пусть не совершит он ни единого добродетельного поступка и, умирая, не увидит наследника.
— Когда в грозный день битвы ярые воины встанут в пугающем строю, пусть этот подлый трус повернет назад и бежит, и падет, сраженный врагом.
— Пусть долго странствует он в рубище, обреченный нести в руке череп, и, подобно безумцу, молит о хлебе — тот, кто дал согласие, когда Рама бежал.
— Грех того, кто забывает о святых обрядах, засыпая на восходе и на закате, ляжет тяжким грузом на душу того, по чьей воле царевич пустился в бегство.
— Грех того, кто возжелал жену своего учителя, того, кто разжигает губительное пламя, и того, кто предает доверчивого друга, — пусть всё это вместе падет на него.
— Пусть не воздает он должного почтения ни благословенному Богу, ни теням усопших; пусть священные имена отца и матери напрасно взывают к его послушанию.
— Пусть никогда не придет он туда, где живут праведники, не стяжает их славы и не будет им близок, но лишится всякой надежды на блаженство — тот, кто пожелал, чтобы царевич бежал прочь.
— Пусть обманет он бедных и слабых, что взирают на него и ищут утешения,
— Пусть предаст он просящих, что взывают к нему, и сделает надежды уповающих тщетными. Пусть супруга его вечно ждет его поцелуя и чахнет в холодном пренебрежении. Пусть презирает он законную любовь свою и обращает взоры на чужих жен — безумец, жаждущий запретных утех, чья воля дозволила это изгнание. Пусть грех того, кто бросает смертельный яд в проточные воды, ляжет тяжким бременем на негодяя, давшего согласие на бегство Рамы.
351
Так словами своими он открыл истину смятенному сердцу Каушальи, горевшей об отнятых у неё сыне и муже; затем он простерся ниц на земле. К нему, лежащему в полузабытьи и очищенному великими клятвами, что он принес, Каушалья, удрученная горем, обратилась с печальными словами:
— Вновь, сын мой, вспыхивает эта скорбь, пронзая мое сердце еще острее; эти страшные клятвы, что ты принес, разорвали мою грудь двойным горем. Твоя душа и душа верного Лакшманы, хвала Небесам, всё так же верны добродетели. Верный своим обетам, ты обретешь те обители, коих удостаиваются праведники.
Затем она прижала к груди юношу, чью нежную братскую любовь она знала, и крепко обнимала героя, пока слезы её изливались. И сердце Бхараты изнывало и слабело от скорби и непрестанных сетований, и все чувства его были помрачены великим горем, терзавшим его. Так лежал он, вздыхая и громко сокрушаясь, пока силы и разум не оставили его и не миновали ночные часы.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
