Но Рама осенней ночью стоял в раздумье на горной вершине, в то время как скорбь и любовь, не знавшие преград, сотрясали душу героя яростными бурями.
Небо было чистым, и ни единое облако не затмевало величия луны. И чистейшим серебром сверкал каждый холм, озаренный ее мягким светом.
Он знал, что сердце Сугривы предано утехам, оно беспечно и нерадиво. Он думал о несчастной дочери Джанаки, навеки вырванной из его любящих объятий.
Он сокрушался об уходящем времени и, изнывая от муки, тяжело вздыхал.
Он восседал там, где жилы богатых руд пестрили на горном пике.
Он поднял глаза к небесам, и к его возлюбленной устремились его печальные думы.
Услышал он крик журавля-сараса и, изнемогая от горя, излил свою рожденную любовью жалобу:
— Она, та, что затмевала своим голосом самые нежные трели диких птиц, — где бродит она теперь, любовь моя, что была так счастлива в тени нашей обители?
Как может она, в разлуке со мной, взирать на сияющие деревья в золотых цветах, видеть всё их блестящее великолепие глазами, что тщетно ищут меня?
Каково моей дорогой, когда из глубоких лесных чащ доносятся песни птиц, что в восторге поют для своих подруг?
Тщетно мой усталый взор блуждает от озера к холму, от ручья к роще: я не нахожу радости в этой картине и томлюсь по моей царице с глазами лани.
Ах, неужели сильная любовь с диким беспокойством, рожденным осенью, волнует её грудь?
И томится ли нежная леди, пока её сияющие глаза не встретятся с моими?
Так сын Рагху жалобным тоном, охваченный скорбью, возносил свой плач,
Подобно птице, что пьет лишь дожди, взывая с жалобой к тысячеокому Индре.
632
Тогда Лакшмана, бродивший по зарослям, где зрели ягоды, вернувшись к пещере, нашел своего брата-вождя утопающим в печали.
Сострадая бедам, сокрушившим дух героя, он промолвил:
— Зачем ты отбрасываешь свою душевную мощь и слабо поддаешься власти страсти?
Воспрянь, брат мой, действуй и дерзай, пока решимость не погибла в отчаянии.
Вспомни о твердости своего сердца и наберись сил для доли героя.
Чья рука останется невредимой, если схватит алое пламя, раздуваемое ветром?
Где тот враг, что посмеет обидеть или долго удерживать супругу из Митхилы?
Тогда бледными губами, иссушенными горем, сын Рагху ответил так:
— Владыка Индра, тысячеокий, послал сладостный дождь с небосвода; видя богатые всходы зерна, он снова удалился на покой.
Облака с громкими и глубокими голосами, окутав каждое дерево на круче, пролили на жаждущую землю свою драгоценную ношу и скрылись.
Теперь в сердцах царей разгорается честолюбие: они спешат на битву с врагами;
633
Но в праздности Сугривы я не вижу заботы о благородных деяниях.
Смотри, Лакшмана, на каждой обдуваемой ветром высоте сияют тысячи осенних цветов.
Смотри, как блестят крылья диких лебедей на каждом речном островке.
Миновали четыре месяца потопов и дождей; сотней лет казались они мне, изнуренному трудами и бедами, пока Сита была оторвана от меня.
Она, нежнейшая из женщин, слабая и юная, всё так же неустанно тянулась к своему господину.
Всё так же стояла она подле изгнанника на диких тропах леса Дандака, подобно любящей птице, безутешной в разлуке со своим милым другом.
Сугрива же, погруженный в мягкий покой, не тронутый жалостью к моим невзгодам, презирает бедного изгнанника, лишенного владений, угнетенного более могучей рукой Раваны, — несчастного, что пришел молить и просить вдали от своего утраченного царства.
Оттого и падает на меня презрение ванара, на просителя одинокого и покинутого.
Время пришло: равнодушным взором он взирает на то, как улетает час действия, — забыв теперь, когда его надежды сбылись, об обещании, данном в минуту нужды.
Ступай же, найди его, погрязшего в блаженстве и лени, забывшего о своей царской клятве, и, как мой посланник, так упрекни монарха за медлительность в помощи:
— «Гнусен тот негодяй, что не платит за оказанное ранее благодеяние, кто пробуждает надежду в груди просящего, а затем нарушает данное им обещание. Тот благороднейший среди всех рожденных женщинами, кто хранит слова, произнесенные его устами, и будь эти слова во благо или во зло, неизменно хранит верность своей клятве. Неблагодарные, что забывают помочь другу, выручившему их в беде, в смерти своей познают бесчестье, и псы будут обходить их трупы стороной. Верно, ты хотел бы увидеть, как моя напряженная рука держит мой боевой лук, оправленный в золото; хотел бы узреть его грозный облик, подобный молнии, сверкающей в бурю, и услышать громкий звон тетивы, подобный грому из грозовой тучи».
Я знаю его доблесть и его силу: но власть удовольствий низвергла их ныне; однако с тобой, брат мой, как с союзником, я презираю эту силу и доблесть.
— Он обещал, когда пройдут дожди,
Что помощь мощною рукой окажет.
Те месяцы прошли, но он дерзнул забыть
И, в неге утопая, всё ещё почиет.
Ни тень заботы не смутит его беспечный дух
О нас, изнывающих в печали и нетерпенье,
Пока мы скорбно ждём и чахнем,
Он, окружённый знатью, пьёт вино.
Ступай же, брат, ищи его дворец
И смело речь веди к Сугриве,
Дай знать правителю, погрязшему в безделье,
Что ждёт его, коль мой разгорится гнев:
Всё так же к сумрачному Богу путь открыт —
Та скорбная тропа, которой Бали шёл.
— Храни же верность данному обету,
Чтоб и тебе, о царь, не встать на ту стезю.
Я выпустил стрелу, направив её метко,
И Бали, только Бали пал тогда.
Но если ты от истины дерзнёшь отпасть,
И тебя, и род твой эта рука сразит.
Так обратись к властителю ванаров,
А после сам добавь, что счёл за благо.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
