Сквозь прекрасный город шел Лакшмана, приглашенный именем Сугривы. У ворот отряды стражей-ванаров воздели молитвенно руки и в стройных рядах, изумленные, взирали на героя-царевича. Они примечали каждое его пламенное дыхание, они знали ярость его души. Сердца их сковал внезапный страх: они смотрели, но не смели приблизиться.
Пред очами его лежал город, украшенный самоцветами и цветущими садами, где высились храмы и дворцы, и всё прекрасное чаровало взор. Там росли всяческие цветущие деревья, в должный срок приносившие плоды ванарам божественного рода, что принимали любой облик по нужде, — прекрасноликим и величественным в сиянии небесных одежд и божественных венков. Там цвели сандал, алоэ и лотос, и благоуханное дыхание наполняло широкие улицы города ароматами хмельного меда и сладостей.
Там высилось множество величественных дворцов, подобных Виндхье или Владыке Снегов, а со склонов укрывавших город холмов с нежным ропотом легко сбегали искрящиеся ручьи. На многие славные дворцы, возведенные для царевичей и знати, взирал Лакшмана: они сияли, подобно светлым облакам, убранные благоуханными гирляндами. Там хранились несметные драгоценности и еще более прекрасные сокровища — женщины.
Там, благородной высоты и стати, подобная обители Индры в небесах, сверкала царская резиденция, огражденная хрустальной скалой, с кровлей и высокими яркими башнями, подобными высочайшим пикам Кайласа. Там цветущие деревья, дар Махендры, вздымали над стенами ветви с золотыми плодами, чьи цветы и листья дарили благодатную тень.
Он увидел отряд ожидавших ванаров,
Сжимая оружие в руках, у ворот, где меж золотых порталов сияли небесные гирлянды, красные и зеленые, могучий герой беспрепятственно вступил в прекрасную обитель Сугривы, подобно тому как осеннее солнце укрывает свое величие в громаде облаков. Он быстро миновал семь просторных дворов и достиг наконец царской башни, где стояли ложа и кресла, богато украшенные золотом и серебром.
Когда юный вождь приблизился, его слуха коснулись звуки музыки — нежное дыхание флейты сливалось с голосом и лютней. Тогда предстала пред ним красота во всем своем юном изяществе, во всем многообразии ликов и форм: нежные светлоокие создания, юные и прекрасные, чьи шеи были обвиты яркими гирляндами. Драгоценные одежды и убранства придавали каждой еще больше очарования. Он видел спокойных прислужниц, что в небрежной праздности ждали своего господина, слышал, как звенели их пояса в лад с перебором ножных колокольчиков. Он слышал серебряный перезвон браслетов, видел царивший вокруг покой, и, пока он слушал, прилив ярости и волна стыда захлестнули его. Он натянул тетиву: звон ее огласил поднебесье от востока до запада. Затем, повинуясь скромности, он отступил немного назад, прочь от взоров дам, и замер в суровом молчании, пока гнев за Раму переполнял его сердце.
Сугрива узнал звук тетивы, и при этом зове царь ванаров стремительно вскочил со своего золотого трона, страшась встречи с принцем. Тогда губами, похолодевшими от страха, он воззвал к прекрасной Таре:
— О супруга моя, чьи брови исполнены очарования, какая причина для гнева разожгла огонь в кроткой груди Лакшманы и привела его сюда в небывалой ярости? Скажи, о безупречная госпожа, видишь ли ты повод, что наполнил его душу пламенем? Ибо должна быть причина, когда такая ярость овладевает этим царем среди людей. Поведай мне о моем грехе, если это мой проступок прогневал владыку из рода Рагху. Или же иди сама, усмири его гнев и снищи его милость мягким словом. Стоит ему взглянуть на тебя, как сердце его позабудет об этой злобе, ибо такие люди, наделенные возвышенным умом, никогда не бывают суровы с женщинами. Пусть сперва твоя кроткая речь обезоружит его ярость и очарует дух, и тогда я, избавленный от страха, встречусь с победителем его врагов.
Она вняла ему: неверными и медленными шагами, с глазами, сияющими трепетным блеском, она пошла навстречу чужеземному принцу, слегка склонив стан, опоясанный золотом. Когда Лакшмана увидел царицу ванаров с ее спокойным взором и скромным видом, он склонил голову перед дамой, и гнев оставил его. Приободренная глотком вина и успокоенная взглядом Лакшманы, она больше не ведала страха и, доверившись его расположению, обратилась к нему с красноречивой речью:
— Отчего вспыхнула ваша жгучая ярость? Скажите: кто осмелился противиться вашей воле? Кто решится преградить путь безумному пламени, пожирающему леса, полные высохших деревьев?
Тогда Лакшмана заговорил, стремясь успокоить ее ум, и его добрый ответ звучал так:
— Ваш господин проводит дни в удовольствиях, не заботясь о долге и друзьях; и вы, хоть и преданы ему всей душой, не замечаете дурного пути, которым он следует. Его не заботят ни государственные дела, ни мы, покинутые и одинокие; он остается лишь праздным зрителем, рабом своих чувств и воли наслаждений. Были назначены четыре месяца — срок, в который он обещал помочь нам в нашей нужде. Но, крепко опутанный сетями удовольствий, он не видит, что месяцы уже прошли. Где бьется то сердце, которое хмель вина склоняет к добродетели или пользе? Разве вы не слышали, что этот хмель губит добродетель, пользу, любовь и радость? Ибо те, кто, получив помощь в нужде, отказывают в ответной поддержке, теряют свою добродетель; а те, кто презирает друга, отвергают сокровище, которое ни за что не купить вновь. Ваш господин отринул своего друга и не убоялся сойти с пути добродетели. Если это правда, скажите, о госпожа, ведающая всё, что требует долг: какой труд остается нам, столь обманутым и разочарованным?
Она слушала, ибо слова его были полны доброты, в которой добродетель сочеталась с пользой, и так ответила принцу, пока надежда росла в ее груди:
— Я не вижу ни времени, ни причины для гнева на тех, кто живет, почитая вас; и вам надлежит сносить без обиды случайную небрежность вашего слуги. Я знаю, что времена года сменяют друг друга, пока Рама страдает от промедления. Я знаю, какое деяние заслужило нашу благодарность, и знаю, что на милость должно отвечать взаимностью. Но все же я знаю: что бы ни случилось, победоносная любовь — владыка над всем.
— Пойми, где покоятся мысли Сугривы, охваченного всепоглощающей страстью. Но тот, кого принижают плотские радости, не внемлет зову времени и места и ослепленным взором не видит ни своего долга, ни истинной пользы. О, прости того, кто любит меня! Пощади ванару, угодившего в силки наслаждений, и пусть Рама вновь одарит своей милостью того, кто правит нашим родом. Даже святые цари, чьей отрадой были покаяние и строжайшие обряды, склонялись перед велением любви, обольщенные сладчайшими ласками. Знай же: Сугрива наконец пробудился и отдал приказ своим вождям; и теперь он, чье промедление было вызвано негой и любовью, полон рвения помочь твоим надеждам. Бесчисленное воинство, собранное с тысячи холмов, наполняет его город; стремительные вожди, способные при нужде принимать любое обличье, ведут его легионы. Входи же, о герой, не стой поодаль в скромном почтении и не бойся упрека: верный и безупречный друг вправе взирать на чужую супругу.
Побуждаемый Тарой и собственным нетерпеливым сердцем, он вошел внутрь. Там, в подобном солнцу сиянии, предстал взору Сугрива, восседающий на троне. Шею его украшали яркие гирлянды, а подле своего господина возлежала Рума.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
