К царю пришла печальная процессия и возгласила:
— О господин, твой сын убит. Рукою Лакшманы на наших глазах пал воин и больше не встанет. Не время сейчас для тщетных сожалений: твой сын-герой встретил достойного героя. Тот, чью мощь в бою признали владыка Индра и боги, кто не ведал поражений, обрел в небесах блаженную обитель.
Монарх выслушал этот скорбный рассказ: сердце его замерло, щеки побледнели. Когда же чувства вернулись к нему, он запричитал дрожащим голосом:
— О горе мне, мой сын, моя гордость, хвала и слава воинства исполинов! Неужели ничтожная сила Лакшманы могла одолеть врага, встречи с которым боялся сам Индра? Разве не могли твои смертоносные стрелы расколоть пики гордой Мандары, о Индраджит, и сокрушить самого Разрушителя? И тебя победил мальчишка?
Я не стану плакать: твой доблестный подвиг принес тебе бессмертную награду, которую обретает в небесах каждый герой, павший за своего государя. Теперь, не страшась иных врагов, боги-хранители вкусят покой. Но для меня земля с ее горами и равнинами опустела, ибо ты убит.
Ах, куда же ты ушел, оставив мать, Ланку и меня в одиночестве? Оставил гордость, величие, жен и власть над всем своим родом? Я всем сердцем надеялся, что твоя рука воздаст мне должные почести в день моей смерти. Неужели ты, о возлюбленный, мог уйти и оставить совершение погребальных обрядов мне? Жизнь не оставила мне утешения, совсем никакого, о Индраджит, сын мой, сын мой.
Так взывал он, сокрушенный бедами, но быстро в нем вспыхнула мысль о мщении. В ужасном гневе он заскрежетал зубами, и из глаз его сверкнула красная молния. Огонь и дым вырывались из его уст, когда царь в ярости заговорил:
— Многие тысячи лет назад я предавался аскезе и переносил боль, и через суровые испытания стяжал высшую милость Брахмы. Его нерушимое слово даровало мне жизнь, защищенную от небесных богов и демонов. Он облек мое тело в сияющие доспехи, чей блеск затмевает лучи солнца, — доспехи, неодолимые в битве против небесных полчищ, сжимающих в грозных руках молнии. Вооруженный этим доспехом, я выступлю сам со своим смертоносным луком, даром Брахмы, и, пробивая путь сквозь врагов, убью убийц моего сына.
Затем, доведенный горем до безумия, он направился к пленнице в роще. Стремительно шел он по тенистой тропе; земля содрогалась под его яростной стопой. Свирепы были его глаза; его чудовищная рука сжимала обнаженный для смертельного удара сверкающий меч.
Там, обливаясь слезами, стояла майтхильская госпожа; она затрепетала, когда приблизился исполин.
Ночной скиталец подошел вплотную и занес меч для удара;
Но, движимый более благородным сердцем, один из владык ракшасов удержал его руку:
— Неужели ты, о великий Монарх, — так взывал он, — ты, равный небесным богам, навеки запятнаешь свою славную славу, став убийцей нежной женщины?
Как! Неужели прольется кровь женщины, чтобы заклеймить тебя вечной виной — тебя, столь глубоко постигшего мудрость Вед? Да будет эта мысль отринута навсегда.
Ах, взгляни, и пусть ее прекрасный лик изгонит ярость из твоей груди.
Он умолк: благоразумный совет пришелся по сердцу монарху и утишил его гнев; тогда повелитель исполинов поспешно вернулся в свой чертог для совещаний.
[Я опускаю две песни, в первой из которых Рама с помощью зачарованного оружия гандхарвов сеет гибель среди ракшасов, посланных Раваной, а во второй жены ракшасов оплакивают убитых и горюют о безумии Раваны.]
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
