Монарх, пока Кайкейи настаивала на своей ужасной просьбе жестокими словами, стоял некоторое время, погруженный в думы, в то время как мука терзала его грудь.
— Неужто дикий сон овладел моим сердцем? Или чувства мои помутились? Зловещее ли знамение страшит мой взор? Или приступ безумия покорил мою душу?
Так размышлял он, и его встревоженный разум не находил покоя в сомнениях и страхе; он страдал и дрожал, точно олень, завидевший вблизи грозную тигрицу.
Он бросился на голую землю и испустил множество долгих и глубоких вздохов, подобно дикому змею, ослепленному яростью и стесненному заклятиями в круге.
Когда в монархе пробудилось негодование, из его груди вырвалось:
— Позор тебе! —
А затем, от боли, помрачающей рассудок, он снова лишился чувств на земле.
Наконец, когда силы медленно вернулись к нему, он ответил, и глаза его пылали дикой яростью, готовой испепелить её, словно огнем:
— О коварная предательница, ты, чьи помыслы направлены на полную гибель моего рода, какое зло причинил тебе я или Рама? Говори, убийца, говори, нечестивица! Разве не стремится он всегда угодить тебе со всяческой сыновней почтительностью? Какое убеждение заставило тебя навлечь эту погибель на его голову? О горе мне, что я, в слепом неведении, привел тебя в свой дом, чтобы разделить со мной жизнь, называя дочерью царя, тогда как на деле ты — змея с ядовитым зубом! Какую вину могу я найти в Раме, восхваляемом всем человечеством, чтобы мне оставить своего любимца? Нет, забери мою жизнь, забери мою славу; пусть любая из цариц будет отторгнута от меня, но не мой горячо любимый первенец. Видеть его — высшее блаженство, а лишиться его лика — сама смерть. Мир может остаться без солнца, зерно может взойти без живительного дождя, но если Рамы не будет рядом, дух мой покинет телесную оболочку. Довольно, оставь свой нечестивый замысел, о ты, замышляющая грех и горе. Склонив голову к твоим ногам, я преклоняю колена и молю тебя явить хоть каплю сострадания. О нечестивая жена, что могло заставить твое сердце решиться на столь ужасный заговор? Быть может, твоя цель — испытать, сколь велика милость, которую обрел у меня твой сын? Быть может, слова, что все эти дни ты говорила в похвалу Раме, были лишь притворством, призванным усладить лестью слух отца? Как только я узнал о твоем горе, о царица, мое сердце тоже ощутило муку. Уж не овладели ли тобой в пустых покоях, не подчинена ли ты чужой воле? Ныне на древний род Икшваку ложится позорный раздор и бесчестье, если ты, о царица, чье сердце так долго любило добро, изберешь зло. Ни разу до сего дня, о большеокая госпожа, не была ты виновна в проступке и не произнесла ни слова, способного опечалить меня; и теперь я не поверю в твой грех. Рама занимал в твоем сердце то же место, что и благородный Бхарата, как ты сама столь часто любила заявлять, когда они оба были еще детьми. И неужели твоя праведная душа допустит, чтобы Рама, славный, благочестивый и чистый, был отправлен в далекие дебри на четырнадцать лет изгнания? Воистину, Рама превосходит самого Бхарату в любви к тебе и сыновних деяниях, и, заслуживая твою любовь, он таков же, как Бхарата. Кто лучше этого вождя может выказывать послушание, любовь и почтение, заботливо охранять твое достоинство, уважать каждое твое слово и желание? Из всех его бесчисленных последователей никто не может проронить ни слова против моего сына; из многих тысяч ни одна женщина не может намекнуть на упрек или шепнуть слово порицания. Все существа чувствуют кроткую власть чистой и нежной души Рамы. Гордость рода Ману, он привязывает к себе благодарные умы народа. Он завоевывает подданных своей правдой,
Бедных — дарами и кротким милосердием, учителей — покорною волей, врагов — своим искусством лучника. Истина, чистота, благочестивое рвение, рука дающая, сердце чувствующее, любовь, что никогда не предаст друга, прямота, которую ничем не согнуть, знание и кроткое послушание украшают моего Раму, гордость рода Рагху.
Неужели ты можешь замышлять столь нечестивый умысел против того, в ком сияют эти добродетели, чья слава соперничает с мудрецами, кто равен богам, правящим небесами! От него я не слышал ни одного резкого или горького слова, которое причинило бы боль хоть одному живому существу; как же я могу обратиться к своему сыну ради тебя с горькими словами?
— Помилуй, о царица, яви хоть каплю жалости, видя, как льются мои слезы муки, и внемли моему скорбному крику — крику несчастного старика, которому скоро суждено умереть. Всем, чем может похвастаться эта окруженная морем земля, всем ценным и редким от края до края, я одарю тебя, моя царица: но о, возьми назад свои смертоносные слова! Взгляни, мои руки просят в мольбе, мои уста вновь припадают к твоим ногам: спаси Раму, спаси моё дорогое дитя, и не губи меня этим оскверняющим грехом.
Он распростерся на земле, став бесчувственной добычей жгучего горя, и то и дело, захлестываемый потоками скорби, он рыдал и стенал, стремясь как можно скорее достичь берега своего моря боли.
Еще более яростными словами она встретила мольбы несчастного отца:
— О монарх, если ты раскаиваешься в душе в своем обещании и добровольном согласии, как сохранишь ты в мире свою славу правдолюбца, незапятнанную и чистую? Когда собравшиеся цари заговорят с тобой и попросят пересказать всю эту историю, что ответишь ты, о правдивый царь, на их вопросы?
«Той, чьей любви я обязан жизнью, кто спас меня, сраженного врагом, Кайкейи, за её нежную заботу, я отплатил обманом, нарушив клятву». Так ты ответишь, и, став клятвопреступником, навлечешь на себя презрение принцев. Узнай из той притчи о Соколе и Голубе, как сильна была любовь Шайвьи к истине. Связанный словом, монарх отдал свою плоть, чтобы спасти ищущую защиты птицу. Так и царь Аларка отдал свои очи и обрел небесную обитель. Сам Океан хранит свое обещание и никогда не выходит за свои пределы. Вспомни мои прежние деяния и не позволяй своему обязательству остаться неисполненным. Ты хотел бы забыть о законах истины, чтобы возвести своего Раму на трон и позволить своим дням течь в удовольствии, ослепленный царь, рядом с Каушальей.
Теперь называй это как хочешь: справедливостью или несправедливостью, добродетелью или пороком, твое слово и клятва остаются прежними, и ты должен отдать то, что я требую. Если Рама будет помазан на царство, я в этот же день непременно умру, на твоих глазах выпью яд и бездыханной упаду к твоим ногам. Да, много лучше умереть, чем остаться в живых и увидеть хоть один день, как толпы стоят перед Каушальей и приветствуют её как царицу с почтением. Клянусь своим сыном и самой собой: никакие дары, никакие обещания не удовлетворят мою непоколебимую душу, — только изгнание Рамы.
Так говорила она, подстрекаемая гневом, а затем царица погрузилась в глубокое молчание. Он слушал её речь, исполненную зла, но всё еще пребывая в смятении, не проронил ни слова; он глядел на свою когда-то дорогую возлюбленную, которая произносила столь недобрые речи. Затем, медленно осознавая решимость царицы и клятву, которую она дала, он, лишь однажды вздохнув: «Ах, Рама!», пал ниц, подобно срубленному дереву. Потеряв чувства, словно безумный, слабый, как больной от боли, или как раненая змея в смятении, так лежал царь, которому повиновалась земля. Долгие жгучие вздохи медленно вырывались из его груди, когда он, побежденный своим горем, скорбел и сквозь слезы и рыдания обратился к царице с печальными и слабыми словами:
— Кем, Кайкейи, была внушена тебе эта гибельная надежда? Не злые ли духи овладели твоей душой, о госпожа, раз ты можешь говорить так и не знать стыда? Твой разум поражен грехом, чего прежде не случалось с самой твоей юности. Ты была доброй и любящей женой, но всё, увы, теперь изменилось. Какой ужас мог овладеть твоим сердцем, чтобы заставить тебя высказать эту ужасную просьбу, чтобы Бхарата правил страной, а Рама оставался в лесах? Отвратись от своих злых путей, о, отвратись и отринь свой вероломный помысел, если ты желаешь оказать милость народу, своему господину и Бхарате тоже. О нечестивая предательница, яростная и подлая, любящая греховные дела и коварство…
— В чем видишь ты вину иль преступленье?
Чем плох мой Рама? Чем не угоден я?
Твой сын вовек не примет этот трон,
Коль Рама будет прав своих лишен.
Ведь сердце Бхараты привержено закону
Еще сильней, чем Рама, испокон.
Как я скажу: «Ступай!»? Как посмотрю
В лицо родному Раме своему?
Увижу бледность щек и пепел губ —
Словно луна в затмении унылом.
Как видеть крах надежд и всех трудов,
Что с мудрыми друзьями я делил?
Все рухнуло, как войско под мечом,
Что враг безжалостный в бою сразил.
Что скажут все собравшиеся здесь
Правители земель далеких и ближайших?
«Царь правит слишком долго, — скажут мне, —
Иль в детство впал, рассудок потеряв».
Когда святые старцы, мудрецы,
Познавшие Писанье, о герое
Меня расспросят — что отвечу я,
Несчастный, не нашедший сна-покоя?
— Измучен долгой просьбою Кайкейи,
Его я выгнал, прав лишив и власти. —
Хоть в этом будет правда, но меня
Сочтут лжецом и слабым в дни напасти.
Что мне Каушалья скажет, если вдруг
О сыне спросит, что изгнал я в поле?
Увы! Что мне ответить, как смягчить
Страданья той, что терпит столько боли?
Она, как раб, прислуживает мне,
Заботою сестры меня дарила,
Любовью матери, жены, подруги.
Наперекор ее любви и силе,
Забыв о сыне благородном, о лице прекрасном,
Я предпочтение другой отдал
И ради лишь тебя ее оставил.
Но ныне, о царица, я познал
Раскаянье за ласку и заботу,
Что от тебя вкушал я до сих пор.
Так грешник, чувствуя нутро больное,
На яства и приправы зрит с тоской.
Сумитра как доверится супругу,
Увидев мой несправедливый суд?
Когда изгонят Раму без вины,
И чести, и достоинства лишат?
Услышит весть невеста из Видехи —
Двойное горе, ужас и утрата:
Позор супруга и отца кончина
Обрушатся на сердце в миг один.
Она мне грудь старую истерзает
И горем умертвит, рыдая горько,
Подобно нимфе, что в тоске лесной
На склонах Гималаев брошена одна.
Недолго будут длиться дни мои,
Когда глаза увидят, как в изгнанье
Уходит Рама, и когда услышу
Я Ситы плач и тяжкие стенанья.
О, горе мне! Горька моя ошибка!
Предательница, чтил тебя святой,
Как путник, что в безумной жажде выпил
Смертельный яд, обманутый водой.
Ты жизнь мою сгубила, о убийца,
Лукавыми речами льстя сперва,
Так ловчий убивает лань лесную,
Что песней выманил из логова едва.
Всяк честный человек в меня швырнет
Упреком злым; я заслужу презренье
На улицах, как тот, кто продал сына.
Позор падет на всё моё владенье,
Как на брахмана, что, вином упившись,
Себя бесчестьем вечным осквернил.
О, жребий мой, о, горестная участь —
Терпеть твои слова мне нету сил!
Видать, карает рок за прегрешенья,
Свершенные в былые времена.
Я грешно о тебе пекся, о горе,
О западня, что мне была дана!
Тебя хранил я, словно бы веревку,
Что свяжет своего же господина.
Делил я отдых свой с тобой, не зная,
Что та любовь меня и погубит,
Как если б мальчик, увлечен игрой,
Коснулся змеи черной, что укусит.
Изо всех уст проклятье прозвучит,
И мир меня сочтет навек заклятым,
За то, что сын мой, благородный духом,
Лишен престола и отцом утрачен;
«Царь, ослепленный силою любви,
Слабее неразумного дитяти,
Раз он изгнал любимейшего сына
Лишь ради прихоти своей жены».
Смиренный святостью своих обетов
И воспитаньем мудрых учителей,
В час, когда плод добродетели вкушать бы,
Он свергнут грешной участью своей.
Всего два слова он в ответ промолвит,
Когда указ суровый оглашу:
— Ступай же, Рама, в лес, в края чужие. —
Он лишь ответит: — Слушаюсь, отец.
О, если б он моей воле воспротивился,
Свой дом и край родной обороняя!
В том было б утешенье мне, но знаю:
Не сделает он так, долг исполняя.
Когда же Рама скроется в лесах
Под тяжким грузом моего проклятья,
Смерть унесет меня, свою добычу,
И мир меня отринет лишь с неприязнью.
Когда умру я, Рама же уйдет,
Как станешь ты преследовать любимых?
Какое зло замыслишь против жен,
Что я оставлю здесь, неоградимых?
Когда убьешь ты сына и меня,
Каушалья следом двинется в могилу:
Она падет под бременем печали
И, как и я, умрет, лишившись силы.
Живи, Кайкейи, в гордости своей,
И пусть желанье сердца совершится,
Когда низвергнешь в преисподнюю и жен,
И деток, и меня… Тебе вручится
Власть над моим великим древним домом,
Что не знал тревог. Но брошенный в раздор…
— Лишившись Рамы и меня, если Бхарата одобрит твой умысел и возжелает изгнания Рамы, пусть руки его не смеют совершить погребальные обряды над моим прахом.
— О подлая врагиня, причина всех моих бед! Получи же наконец то, чего так страстно желала. Скоро ты, овдовев, вкусишь сладость власти вместе со своим сыном.
— О царевна, верно, сама злая судьба привела тебя сюда, дабы всё разрушить — тебя, в ком таится ночь погибели, скрытая под прекрасным обликом супруги. Презрение всех и глубочайший позор долго будут преследовать моё ненавистное имя, и тяжкое бесчестье падет на меня, ибо ты склонила меня к злодейству.
— Как же мой Рама, которого прежде возили слоны и колесницы, теперь будет мерить стопами лесные дебри, став скитальцем? Как мой сын, ради чьих вкусов искуснейшие повара, украшенные серьгами, с соперничеством и ревностным усердием готовили изысканные кушанья и яства, — как он теперь будет поддерживать жизнь кислыми плодами и лесным зерном?
— Он привык жить, не зная забот, облачаясь в драгоценные ткани; как же он теперь, обернув стан лишь одним лоскутом, будет спать на голой земле?
— Чья это была затея, чья это жестокая, неслыханная и пагубная мысль — воцарить твоего сына в Айодхье, а моего Раму отправить в изгнание?
— Позор, позор женщинам! Коварные и лживые, они всегда преследуют лишь свои корыстные цели. Я говорю не обо всех женщинах, но прежде всего об этой нечестивой царице.
— О ничтожная, жестокая, своекорыстная женщина, я привел тебя в свой дом на горе и погибель себе! В чем ты можешь упрекнуть меня или моего сына, который так любит тебя?
— Пусть любящие жены бросают мужей, а отцы отрекаются от сыновей, но весь мир придет в ярость, увидев, как моему Раме наносят смертельный урон. Я радуюсь, слыша саму его поступь, словно взору моему предстает его богоподобный лик; и когда я вижу Раму подле себя, я чувствую, как ко мне возвращается юность.
— Жизнь возможна и без солнца, и даже если Индра не пошлет дождя; но если Рама будет изгнан, никто, я верю, не останется в живых. Словно врага, жаждущего моей смерти, я привел тебя сюда себе на погибель; долго я ласкал тебя, точно ядовитую змею, и теперь умираю из-за своего безрассудства. Увы мне!
— Убей Раму, меня и Лакшману, а затем правь страной вместе с Бхаратой; так приведи же царство к упадку и лебези перед теми, кто ненавидит твоего господина. О сеятельница скорби, рожденная для зла! Почему после таких речей все зубы в твоей нечестивой голове не рассыплются в прах, разлетаясь на тысячи осколков?
— Речи моего Рамы всегда кротки, он не ведает гнева; как же ты смеешь искать изъян в том, кем все восхищаются? Сдавайся отчаянию, сходи с ума, умри или провались сквозь расступившуюся землю; я отвергну твою губительную просьбу, о ты, позорящая свое царское происхождение!
— Я не в силах более терпеть твое присутствие, о погибель моего дома и рода! Ты, подобно острому лезвию, лживая и подлая, готова вырвать мое сердце и терзать мне душу. Жизнь покинула меня, к чему теперь говорить о радости? Ибо что может быть мило мне без моего сына? Пощади, о госпожа, того, кого ты вольна сгубить; молю тебя, касаясь твоих стоп.
Он пал и разразился горестным плачем, сраженный в самое сердце ее дерзкой речью, но, ослабев, не смог дотянуться до жестоких стоп, которых пытался коснуться.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
