Пока Каушалья так стенала и вздыхала, печальный Лакшмана молвил ей в ответ такие слова:
— О досточтимая царица, мне не по нраву, что Рама, потакая женской воле, должен оставить свой царский сан и покориться доле изгнанника. Состарившийся царь, ослепленный любовью, изменчивый и слабый, говорит лишь то, что велит ему царица. Но почему Раму должны отправить в ссылку в глухие леса? Я не нахожу в нем ни малейшего проступка, не вижу вины, что могла бы омрачить его славу. Не знаю я в целом мире никого — ни отверженного бедняка, ни тайного врага, чьи уста дерзнули бы очернить его безупречную жизнь клеветой. Богоподобный и щедрый, справедливый и искренний, он дорог даже своим врагам. Кто же без причины пренебрег бы правом и отверг такого сына? И если царь, впавший в детство, раб своих страстей, отдал такой приказ, какой сын примет это безумное веление близко к сердцу и повинуется? Пойдем, Рама, пока об этом заговоре не стало известно всем, встань подле меня и защити свой трон. Встань, подобно владыке подземного мира, встань, опираясь на лук своего брата. Как сможет мощь простых смертных противостоять твоему царственному намерению? Если мятежники станут искать своей гибели, мои стрелы опустошат Айодхью. Тогда улицы ее окрасятся кровью тех, кто встал на сторону Бхараты. Моя рука, несущая смерть, не пощадит никого, ибо кроткое терпение рождает лишь презрение. Если под влиянием Кайкейи сердце нашего отца так переменилось, ни милосердие, ни жалость не должны сдерживать нашу руку — пусть враг будет повержен, пусть будет убит! Ибо если наставник, которого почитали долгое время, перестает отличать добро от зла и вступает на запретный путь, его должно остановить силой. Какую власть он мнит в себе, какую видит причину в том, чтобы уступить Кайкейи царство, по праву принадлежащее тебе? Может ли он, о победитель врагов, противостоять твоей и моей мощи в бою? Может ли он, вопреки нашей воле, передать в руки Бхараты твое законное право? Я люблю тебя, брат, всей душой моей верной. Клянусь, о царица, луком моим и истиной, жертвоприношением, дарами и молитвой: если Рама уйдет в леса или бросится в пылающий горн, мои стопы первыми ступят в чащу, пламя первым коснется моей головы. Моя сила разгонит твое горе и слезы, как тьма исчезает с приходом утра. Ты, дорогая царица, и ты, Рама, узрите, на что способна моя мощь. Я убью своего престарелого отца, вассала воли Кайкейи, старика, ставшего ребенком, раба женщины, немощного, подлого и всеми презираемого.
Так воскликнул великий духом Лакшмана. Слезы градом катились по печальным щекам Каушальи, когда она обратилась к сыну:
— Ты слышал слова своего брата; прислушайся к его совету, если считаешь его мудрым, и поступи так, как он велит. Прошу тебя со слезами, сын мой, не повинуйся злому слову моей соперницы. Не оставляй меня здесь, снедаемую горем, не уходи изгнанником в леса. Если ты, всегда верный добродетели, хочешь и впредь следовать путем долга, то высший долг велит тебе остаться и внять голосу матери. Так великий сын-аскет Кашьяпы обрел место среди бессмертных: он оставался в родном доме, смиренный, и почитал свою мать. Если ты обязан чтить отца, то и мать твоя вправе требовать такого же почтения; посему я велю тебе, дитя мое, не стремиться в дикую лесную глушь. Ах, что для меня жизнь и блаженство, если я буду лишена моего дорогого сына? Но если мой Рама рядом, то и простая трава покажется мне сладостной пищей. Но если ты все же уйдешь и оставишь свою несчастную мать горевать, с того самого часа я откажусь от еды и не переживу разлуки с сыном. Тогда судьбой твоей станет пребывание в глубинах преисподней, проклятой всем миром. Подобно тому как Океан в древние времена совершил нечестивое преступление, заклеймившее владыку вод как убийцу брахмана.
Так говорила царица, плача и вздыхая. Тогда праведный Рама ответил ей так:
— Я не властен пренебречь повелениями моего отца или нарушить их. Я низко склоняю голову, дорогая госпожа, прости меня, но я должен уйти. Некогда Канду, великий святой, живший в лесной тени,
Повинуясь отцу и помня о требованиях долга, он заклал корову. И в том роду, от которого мы ведем начало, сыновья Сагары по слову царя, своего родителя, разверзли землю и лишили жизни бесчисленное множество существ.
289
Так и сын Джамадагни
290
повиновался
Своему родителю, когда в лесу занес он топор и перерезал горло Ренуке, своей матери. Деяния этих и других мужей, равных богам, станут мне путеводной нитью, и я решительно исполню слово и волю моего отца. И не без дозволения, о Царица, ступаю я на этот праведный путь, ведомый долгом: по этой дороге, которой я следую, в старину хаживали великие мужи. Это высокое веление, принимаемое всеми, будет мною свято соблюдено, ибо долг никогда не покинет того, кто страшится нарушить приказ своего родителя.
Так молвил он своей матери, обезумевшей от горя; затем лучший из тех, кто сгибает лук, красноречивейший среди всех говорящих, обратился к Лакшмане:
— Я знаю, какую любовь ты питаешь ко мне, знаю твою твердую и непревзойденную преданность; мне ведомы твоя доблесть и достоинство, и слава, повергающая врагов в трепет. Благословенный юноша, горе моей матери велико, оно сгибает ее под своей непомерной тяжестью; с застланными слезами глазами не желает она признавать ни истины, ни терпения. Ибо долг превыше всего, и истина — благороднейшее основание долга. Повинуясь велению моего родителя, я наилучшим образом служу делу долга. Ибо человек должен истинно исполнять всё, в чем клялся матери, брахману или отцу; он обязан оставаться на пути долга и не допускать, чтобы данное им слово оказалось напрасным. И как могу я, о брат мой, отказаться повиноваться сему поручению? Язык Кайкейи подстегнул мой умысел, но само слово было дано моим отцом. Откинь эти нечестивые мысли, в которых сквозит война и гордыня воинов; внимай зову долга, а не гневу, и следуй путем, который я укажу.
Движимый нежной привязанностью, Рама так укорял своего брата Лакшману; затем, сложив ладони и почтительно склонив голову, он вновь обратился к царице Каушалье:
— Я должен уйти — дай же свое согласие — в глухие леса, в изгнание. Прошу тебя, клянусь своей жизнью, дай мне свое благословение перед моим уходом. Когда же обещанные годы минуют, я вновь увижу город Айодхью. Удержи же слезы, дорогая мать, и пусть сердце твое не терзается болью: придет время, и, исполнив волю отца, я вернусь из-под сени лесов. Моя дорогая видеянка, ты, я, Лакшмана и Сумитра связаны этими узами и должны повиноваться слову моего отца, как велит долг, правящий вечно. Оставь свои приготовления и затвори горе в своей груди, и не препятствуй моему благочестивому желанию отправиться изгнанником в лес.
Когда царевич спокойно и непоколебимо разъяснил требования своего долга и высокую цель, к матери вернулись чувства и сознание; взглянув на сына, она ответила:
— Если отец твой достоин почитания, то я достойна того же по праву и любви. Не уходи, заклинаю тебя вновь, не оставляй меня здесь изнывать от горя. Что мне в такой одинокой жизни, что мне обряды в честь теней предков или удел бессмертных? Сын мой, один час с тобой мне дороже, чем весь мир, где тебя нет.
Подобно тому как при свете факелов внезапно предстает скрытый ночной тьмой слон, так при крике матери с новой силой вспыхнула скорбь Рамы. И вновь, верный правде и твердый духом, он обратился с исполненной долга речью к царице, все еще пребывающей в полузабытьи, и к Лакшмане, сгорающему от сердечной боли:
— Брат, мне ведома твоя любящая душа, ведомы твоя доблесть и верность, но сейчас ты и мать моя, слепые к требованиям долга, лишь множите мою скорбь. Плоды деяний в человеческой жизни являют нам любовь, выгоду и долг; они прекрасны, когда встречаются вместе, словно любящая жена с милыми младенцами у груди. Но человек должен прежде всего обратиться к долгу, когда эти три не сочетаются, ибо мы отвергаем тех, кто ищет лишь выгоды, и тех, кто всецело предался удовольствиям. Разве может добродетельный ослушаться велений престарелого царя и отца, даже если этим отцом владеет лихорадочная радость, безрассудная любовь или беспричинный гнев? У меня нет власти, получив такой приказ, пренебречь его обещанием и указом: он — почитаемый отец для нас обоих, господин и жизнь моей матери. Неужели она, пока святой царь еще жив и устремлен к правде, — неужели она, подобно жалкой вдове, отправится со мной в изгнание? Матушка, поторапливай же своего уходящего сына и позволь твоему благословению утишить мою боль,
— Чтобы мог я, когда срок изгнания минует,
Вернуться, подобно царю Яяти, домой.
Прекрасную славу и плоды, что она дарует,
Ради жажды власти я ни за что не презрю.
Ибо что в недолгий век, смертным данный,
Значит власть веры, если в ней правды нет?
Так он утешал её, до конца оставаясь твёрд,
Брату решение своё объявил;
Затем с благоговением он обошёл царицу
И в нежных объятиях её заключил.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
