— Что ж, погода стоит жаркая, мамушка Чэнь хотя бы не рискует простудиться, — Фу Тинъюнь поджала губы и с оглушительным громким стуком опустила дверной засов, всем своим видом демонстрируя, что непрошеной гостье здесь не рады.
Мамушка Чэнь кликнула мамушку Фань, чтобы та помогла перенести летнюю кушетку.
Снаружи донесся шум и возня.
Фу Тинъюнь задрожала от гнева.
В этот момент мужчина без единого звука спрыгнул с потолочной балки прямо на пол.
Фу Тинъюнь в изумлении уставилась на него.
Он лишь слегка вскинул бровь, будто удивляясь её излишней чувствительности. Впрочем, чему тут изумляться? Если его не смогли остановить ни высокие стены обители Биюнь, ни свирепые псы, то что для него какая-то маленькая комната.
И все же его присутствие в её спальне было крайне нежелательным.
Она сделала ему знак следовать за собой и подошла к окну восточного флигеля, пытаясь толкнуть створку.
Рама не шелохнулась.
Фу Тинъюнь надавила сильнее.
Окно сидело намертво.
Она мгновенно всё поняла. Раз уж побег Ханьянь раскрылся, мамушка Чэнь, без сомнения, выведала, каким путем та выбралась. Чтобы исключить любые неприятности в будущем, она просто велела заколотить или запереть снаружи все окна флигеля.
Фу Тинъюнь слегка нахмурила изящные брови.
Её внутренние покои располагались в восточной части: одно окно выходило на восток, другое — на юг. Но южное окно находилось прямо под карнизом — там, где мамушка Чэнь только что устроилась на ночлег. Оставался лишь один выход — парадная дверь.
Она прильнула к дверной щели и взглянула наружу.
Во дворе две служанки для тяжелых работ, тихо переговариваясь, расстилали себе постели прямо на полу.
Похоже, придется ждать, пока они заснут.
Фу Тинъюнь повернулась к нему и отрицательно качнула головой, давая понять, что пока выбраться не удастся.
Однако мужчина лишь указал пальцем на потолок.
В те времена стекло — «люли» — всё еще оставалось редкой и драгоценной диковиной, привезенной с Запада. Даже в богатом доме Фу лишь пару лет назад вставили стеклянные пластины в шесть дверей главного зала. Обычные же люди затягивали окна бумагой, из-за чего в комнатах даже днем царил полумрак, а для освещения в крышу вставляли несколько плиток прозрачной черепицы-минва1.
Фу Тинъюнь недоуменно посмотрела на него.
Мужчина уже снова взмыл на балку, встал на цыпочки, дотянулся до черепицы и бесшумно сдвинул одну из плиток минва.
Фу Тинъюнь обомлела.
Дом и двор, которые казались ей надежной крепостью, для него не представляли ровным счетом никакой преграды. В этом мире, похоже, вообще не было силы, способной его остановить! Истинное «высоко небо — лети, птица; широк океан — плыви, рыба»!
Вдруг она замерла.
«А почему бы и нет…»
Она прикусила губу, погрузившись в напряженные раздумья. Увидев, что он собирается снять еще несколько плиток, Фу Тинъюнь торопливо поманила его рукой.
В полумракe, озаренном лунным светом, он слегка нахмурился, но всё же спрыгнул вниз.
— Я хотела бы обсудить с вами одно дело, благородный муж, — она стояла прямо, спиной к окну, и её лицо скрывала тьма, не позволяя разглядеть выражение. — Вы и сами видите, в каком плачевном положении я оказалась. Боюсь, исполнить вашу просьбу мне будет непросто.
— Раз так, то забудем об этом, — отрезал он без тени обиды. — Если ты не выдашь мое присутствие, я больше не стану тебя беспокоить…
Фу Тинъюнь не ожидала, что с ним будет так легко договориться.
— Нет-нет-нет! — выдохнула она с облегчением и тут же торопливо добавила: — Вы неправильно меня поняли! — Помолчав мгновение, она продолжала тихим голосом: — Некоторое время назад я поссорилась с сестрами, и бабушка в наказание отправила меня в обитель Биюнь молиться и размышлять над своим поведением. Я переживала за матушку, которая дома извелась от тревоги обо мне, и хотела отправить ей письмо. Но эти служанки, исполняя волю бабушки, не выпускают меня из покоев. Из-за этого мои мысли разрывались на части, и я не могла сосредоточиться на вашем поручении. Теперь же одна моя служанка больна, а другая ухаживает за ней, так что я смогу целиком посвятить себя вашему делу. Что бы вам ни потребовалось — зерно или лекарства, — я непременно найду способ помочь. Но я так тоскую по матери… Не могли бы вы помочь мне и доставить ей письмо?
Она лгала ему не из злого умысла: глупо открывать душу незнакомцу, да и о своей беде говорить было слишком тяжело.
Фу Тинъюнь сознавала, что перед этим человеком она хрупка, как фарфоровая ваза, и он в любой миг может решить её судьбу. Просить его о чем-то было дерзостью, поэтому она попыталась мягко склонить его на свою сторону: — Мой отец служит старшим академиком-лектором в Академии Ханьлинь2, а матушка умело ведет хозяйство и за эти годы скопила немалое состояние. Если вы согласитесь помочь, матушка будет бесконечно вам благодарна. Тогда вы вместе со своим названым братом сможете спокойно обустроиться — это и меня спасет, и вашему брату даст приют для выздоровления. Разве не обоюдная выгода?
Он молчал, лишь пристально смотрел на неё.
Алый свет фонарей за окном падал на его лицо. Фу Тинъюнь заметила, что брови у него густые и черные, а глаза — глубокие и темные, словно затененное ивами озеро, в глубине которого проблескивала синева. Этот взгляд завораживал и внушал невольный трепет.
Фу Тинъюнь вдруг стало жутко. Быть может, она выбрала не тот подход?
Но стрела уже на тетиве — назад пути нет! Какой толк теперь поддаваться страху?
Она сделала глубокий вдох:
— Я уже всё продумала. В монастыре много народа, а на кухне не держат запасов на ночь. Еду готовят строго по норме, а значит, каждый день монахини ходят на склад за зерном. Если я буду следить за кухней во время приготовления пищи, то быстро узнаю, где находится амбар…
— Где письмо? — внезапно перебил её он.
— Что? — от неожиданности Фу Тинъюнь не сразу сообразила, о чем речь.
— Я спрашиваю, где письмо? — неторопливо повторил он, и в его глазах блеснул странный огонек.
Фу Тинъюнь охватила ликующая радость, но она не смела ее показать, боясь неосторожным словом разозлить этого непредсказуемого человека. Ей было не до раздумий о том, что означал этот странный блеск в его взоре.
— Подождите немного, благородный муж! — с этими словами она в три шага подбежала к кровати, достала из потайного отделения под досками кисть, тушь, тушечницу и бумагу. Налила воды, быстро растерла тушь и, обмакнув кисть, с предельной скоростью написала весточку родным.
— Передайте это письмо Бибо-цзя, — попросила Фу Тинъюнь, вручая ему послание. — Скажите, чтобы она лично отдала его моей матушке.
Он взял письмо, спрятал за пазуху, снова сдвинул прозрачную черепицу-минва, выскользнул на крышу и аккуратно вернул плитку на место.
Фу Тинъюнь подняла взгляд к белоснежному квадрату минва и перевела дух с долгим, глубоким выдохом. Во всем её теле появилась невероятная легкость.
- Минва (明瓦 / míngwǎ) — традиционная прозрачная или полупрозрачная черепица (изготовленная из тонко раскатанных раковин, слюды или стекловидной массы), вставлявшаяся в крыши китайских домов эпох Мин и Цин для естественного дневного освещения помещений.
↩︎ - Старший академик-лектор Академии Ханьлинь (翰林院侍讲学士 / hànlínyуàn shìjiǎng xuéshì) — высокая гражданская должность в императорском Китае (официальный 4-й ранг). Академики Ханьлинь занимались составлением указов, ведением историографии и чтением лекций по конфуцианской классике лично для императора и наследного принца.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
