Чжао Лин скривился, изображая, будто терпит нестерпимую боль и не смеет поднять шум. Это заставило Фу Тинъюнь прикрыть рот рукой и тихо засмеяться.
Чжао Лин чувствовал превеликую радость. Он подумал, что если это приносит ей счастье, то пусть она хоть еще пару раз его щипнет.
Пожилой хозяин лотка тоже улыбнулся.
Он был местным крестьянином, в свободное от полевых работ время выходившим подработать продажей еды. Место он выбрал не слишком людное, поэтому Фу Тинъюнь и Чжао Лин оказались его единственными гостями. Он не знал Чжао Лина, но, видя его благородную стать, принял за богатого молодого человека из городка. Поставив перед ними две большие пиалы с лапшой «цоюйэр», он поднял большой палец и с похвалой произнес:
— Молодой человек, а ты не так-то прост! Мы с моей женушкой прожили вместе двадцать лет, прежде чем я понял: с женщиной лучше не спорить о том, кто прав, а кто виноват. А ты в свои молодые лета уже постиг эту мудрость! Хорош, хорош!
Чжао Лин решительно пошел до конца в своем лукавстве и, сложив руки в приветственном жесте перед стариком, ответил:
— Превозносите, превозносите мои достоинства!
Фу Тинъюнь от его шуток готова была сквозь землю провалиться. Лицо её пылало, она метнула на него укоризненный взгляд и уткнулась в свою пиалу, не смея даже поднять головы.
Воздух был пропитан радостным весельем.
Фу Тинъюнь вспомнила, как раньше в Праздник голодных духов могла лишь вместе с сестрами пускать самодельные лотосовые фонарики по мелкому ручью в заднем саду. Разве могла она прежде надеяться вот так выйти на прогулку? Вдруг её душа наполнилась бесконечной надеждой на будущее.
Кто-то поспешно окликнул Чжао Лина:
— Господин! Господин!
Чжао Лин поднял голову и увидел взволнованного Чжао Мина.
Он слегка нахмурился:
— Что стряслось?
Чжао Мин выглядел покрытым пылью с дороги, в руке он сжимал плеть.
Он тяжело опустился на скамью и крикнул старику:
— Налей и мне пиалу!
Старик, однако, узнал Чжао Мина и сразу догадался о высоком положении Чжао Лина. Лицо его изменилось, он испуганно закивал, и всё прежнее веселье моментально испарилось.
Чжао Лин нахмурился сильнее.
Лэду находился в трех-четырех днях пути от Юнцзиня, а Чжао Мин обернулся не прошло и шести дней. Подумав, что Чжао Лин сомневается, доставил ли он госпожу Тан до места назначения, Чжао Мин поспешно пояснил:
— Четыре дня назад я расстался с Тан-гунян в Юнцзине, но затем прослышал об одной новости и тут же помчался назад.
Что же это за новость, ради которой пришлось скакать день и ночь?
Фу Тинъюнь с любопытством подняла голову.
Тусклый свет фонарей упал на её безупречное, прекрасное лицо. Чжао Мин, собиравшийся продолжить, осекся и на мгновение замер.
Чжао Лину это явно не понравилось, и он тихо кашлянул.
Чжао Мин тут же опустил взгляд и вполголоса произнес:
— Я слышал от каравана, прибывшего из столицы, что Цинь-ван скончался от болезни. В Сианьской управе всё облачилось в белые траурные одежды. Императорский указ со дня на день прибудет в наше военное управление.
Император находился в преклонных летах, и ни один из его старших сыновей не пережил отца — даже наследник скончался четыре года назад. Ныне в живых оставались лишь Девятый Чжуан-ван и Одиннадцатый Цинь-ван. Теперь же, с кончиной Цинь-вана, сердце государя наверняка было разбито.
Чжао Лин поспешно спросил:
— Когда именно скончался Цинь-ван? На сколько дней велено наложить запрет на проведение свадеб? — Его голос прозвучал с затаенным напряжением.
Чжао Мин решил, что тот просто беспокоится о государственных делах, и ответил:
— Двадцать второго дня пятой луны. Император повелел наложить запрет на бракосочетания сроком на шестьдесят дней.
Выражение лица Чжао Лина слегка разгладилось.
Фу Тинъюнь же опустила голову.
Этот человек наверняка испугался, что государь, как и после кончины наследника, наложит годовой запрет на свадьбы.
Чжао Мин со вздохом продолжал:
— С тех пор как не стало наследника, ваны Цинь и Чжуан столько лет боролись за престол, но Цинь-ван не смог одолеть судьбу и в конце концов умер от болезни… Должно быть, государь объявит Чжуан-вана наследником? — С этими словами он негромко спросил у Чжао Лина: — Господин Чжао, я слышал, будто наш Инчуань-хоу состоит в родстве через жену с Чжуан-ваном. Как вы думаете, не назначат ли нашего хоу командующим Центрального военного округа или начальником Императорской гвардии?
— Откуда нам знать о делах императорского двора? — ответил Чжао Лин с улыбкой, однако взгляд его оставался задумчивым. — Впрочем, когда отошла в иной мир вдовствующая императрица, запрет на свадьбы длился всего двадцать семь дней. Из этого видно, сколь глубоко государь скорбит о Цинь-ване.
Чжао Мин отнесся к этому с некоторым сомнением:
— Какая польза от скорби? Ныне в живых остался Чжуан-ван!
Чжао Лин ничего не ответил.
Трясущийся от страха старик, продававший лапшу, осторожно поставил перед Чжао Мином огромную пиалу «цоюйэр», налитую еще щедрее, чем Чжао Лину.
Императорский указ прибыл в Няньбо лишь через два дня. Быть может, оттого, что эти края находились слишком далеко от столицы, жители лишь немного пошушукались, и все снова вошло в прежнее русло — каждый продолжал заниматься своими делами, и лишь на воротах управы Няньбо вывесили белые полотнища в знак траура.
Фу Тинъюнь собрала вещи, готовясь к возвращению в Чжанъе.
Жены сотников-байху и флаговых-цзунци дружно пришли проводить ее. Одних только прощальных подарков на дорогу собралось не менее тысячи лянов серебра.
Фу Тинъюнь тихо прошептала:
— Недаром говорят: «Три года честной службы главы — и сто тысяч лянов серебра в кармане». Больше я ни за что не приеду в Няньбо.
— Тогда я сам вернусь в Чжанъе, — тихо ответил Чжао Лин, слегка сжав ее руку.
Хотя в эти дни Чжао Лин по-прежнему ночевал в сифане, в задних покоях управы жила лишь Фу Тинъюнь. Обе прислужницы оказались весьма понятливыми: вынеся прохладное ложе во двор, они уходили к себе и не показывались. Каждый вечер Фу Тинъюнь и Чжао Лин проводили во дворе, наслаждаясь прохладой. Они разговаривали обо всем на свете — начиная с детских страхов, когда кормилицы пугали их, будто от проглоченного арбузного семечка в животе вырастет арбуз, и заканчивая спорами о том, чьи живописные полотна лучше — Ли Чэна или Сюй Даонина1. Чем больше они беседовали, тем больше находили общего: выяснилось, что оба не любят грибы шиитаке, с детства обучались каллиграфии по образцам госпожи Вэй2, а в их семейных коллекциях хранились веера с живописью Ма Линя3… И даже замки долголетия, подаренные им на сто дней от роду, у обоих были из золота с нефритом. Теперь, накануне разлуки, оба испытывали глубокое сожаление.
Чжао Лин провожал её целых десять ли за пределы городка и натянул поводья лишь после непрестанных уговоров Фу Тинъюнь. Он стоял на месте до тех пор, пока экипаж Фу Тинъюнь не скрылся из виду, и только тогда повернул коня назад в Няньбо.
Спустя семь-восемь дней пути Фу Тинъюнь вернулась в Чжанъе.
Она распределила привезенные из Няньбо местные дары и отправила их Инчуань-хоу, госпоже Ван, госпоже Ци и другим знакомым. К тому времени наступила вторая половина седьмой луны, и началась подготовка к Празднику середины осени. Лишь после десятого дня восьмой луны хлопоты немного улеглись, и она смогла заняться домашними делами: печь лунные пряники, молоть муку и готовиться к встрече праздника.
В это время её решила навестить госпожа Ван.
- Ли Чэн (李成 / Lǐ Chéng) — знаменитый китайский живописец-пейзажист эпохи Сун (919–967 гг.).
Сюй Даонинь (许道宁 / Xǔ Dàoníng) — выдающийся китайский художник-пейзажист эпохи Северная Сун (ок. 970–1052 гг.).
↩︎ - Госпожа Вэй / Вэй Шо (卫夫人 / Wèi Fūrén) — легендарная каллиграфистка эпохи Цзинь (272–349 гг.), наставница Великого каллиграфа Ван Сичжи.
↩︎ - Ма Линь (马麟 / Mǎ Lín) — знаменитый придворный художник эпохи Южная Сун (XIII в.), мастер традиционной живописи вееров.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
