В комнате воцарилось глубокое молчание.
Лицо Фу Тинъюнь пылало.
Он хвалит её?
В душе снова разлилась тихая сладость.
Ей внезапно показалось, что придираться к тому, как он её называет, — проявление излишней капризности. А затем она вспомнила его слова о том, что она становится всё более сильной и решительной… Неужели ему это не по душе?
Её Шестой дядя круглый год странствовал вдали от дома, и в семье говорили, будто Шестая тетушка была слишком властной, оттого и выжила мужа из дома!
Испытывая невольную тревогу, Фу Тинъюнь повернула к нему лицо и тихо спросила Чжао Лина:
— Если женщина слишком решительна и сильна, разве это хорошо?
— Не знаю, как у других, — с полной серьезностью ответил Чжао Лин, — но мне по душе именно твоя сила и твердость, А-Юнь!
Фу Тинъюнь с изумлением подняла глаза и увидела, как на лице Чжао Лина мелькнула и тут же исчезла глубокая боль.
Она замерла от неожиданности.
Заметив её взгляд, Чжао Лин едва заметно улыбнулся:
— Я уже рассказывал тебе, что мою мать когда-то ложно обвинили в связи с управляющим…
Фу Тинъюнь почувствовала, как сжалось её сердце. Ей казалось, что даже просто вспоминать об этом — уже оскорбление для памяти его матери, не говоря о том, чтобы расспрашивать подробнее. Побоявшись, что он расстроится, погрузившись в тяжелые воспоминания, она торопливо кивнула:
— Да, ты рассказывал.
— Иной раз я думаю: ведь моя мать могла бы остаться в живых, — произнес Чжао Лин с темным, смутным выражением лица, в котором проскальзывало нечто болезненное. — Они позвали моего дядю, чтобы застать её «на месте преступления». Говорили, будто когда её нашли, она вместе с управляющим Чжоу лежала на постели без сознания и совершенно без одежды. Дядя привел её в чувство, облив ведерной холодной водой. Очнувшись, мать лишь плакала и молила дядю вступиться за неё. Управляющий Чжоу поклялся всеми святыми, что ничего подобного не совершал, и требовал позвать всех слуг, бывших в тот день на дежурстве, для очной ставки. Но сородичи стали внушать ей, что она — знатная госпожа, наделенная титулом от двора, а мне в будущем предстоит учиться, сдавать государственные экзамены и жениться. Если история получит огласку, род Чжао лишь подвергнется насмешкам, а вот моё происхождение окажется под сомнением, и тогда даже участие в экзаменах станет невозможным. Они твердили, будто управляющий Чжоу просто совершил надругательство над хозяйкой дома, и если расправиться с ним, то дело на этом и кончится. Заодно они предложили матери передать им в управление всё семейное имущество, пока я не достигну совершеннолетия. Дядя не соглашался, но они тут же обвинили его в попытке завладеть нашим достоянием. Видя, что всё внимание сородичей сосредоточено на имуществе, мать решила, что отдав его, избавит нашу семью от преследований. Она намеревалась забрать меня и насовсем вернуться в родительский дом, чтобы следить за моей учебой. Сдаст сын экзамены, станет ученым — и «тысяча монет уплывет, но вернется вновь»… На её глазах управляющего Чжоу увели… В роду Чжао его забили палками насмерть, отчего всё запуталось ещё сильнее… Воспользувшись этим, сородичи призвали градоначальника Цзоу Цзысяна. Доказательства казались неопровержимыми. Господин Цзоу, зная, что мой покойный отец был почтенным ученым, не захотел устраивать публичный суд и позволил роду Чжао решить всё за своими воротами… Поняв, что её жестоко обманули, мать повесилась перед храмом предков… Она надеялась, что людские судажения осудят нечестивость рода Чжао, но не учла, что с уходом человека гаснет и свет. Даже те, кто когда-то пользовался благодеяниями моих родителей, побоялись навлечь на себя гнев рода Чжао, не говоря уже о праздных глазеющих… А-Юнь, — его голос сделался горьким, — спустя столько лет, когда я вспоминаю всё это, я непременно спрашиваю себя: если бы моя мать была более сильной и решительной, неужели всё сложилось бы так же?..
Неужели за столько лет у него в душе, помимо боли, таилась легкая обида на кротость и мягкотелость матери?
Фу Тинъюнь невольно сжала его руку, сжатую в плотный кулак:
— Девятый господин, ты жалеешь? Жалеешь, что учился воинскому искусству у наставника-даоса? Жалеешь, что торговал солью и заставил отступить род Фэн, от одного имени которого содрогался весь Северо-Запад? Жалеешь, что забрался в обитель Биюнь за едой, — она тихо и ласково усмехнулась, — и попался на глаза назойливой, упрямой девчонке? Ну же, скажи, ты жалеешь?
Она чуть прищурила свои большие миндалевидные глаза, глядя на него с чарующей, капризной нежностью, прекрасной, точно майский день.
— Отвечай скорее, жалеешь или нет?
Сердце Чжао Лина затрепетало. Он уставился на неё пылающим взглядом. Страсть, которую он так бережно прятал в глубине души, хлынула наружу неудержимым вулканическим потоком. Он резко поднялся, слегка потянув её за руку, и Фу Тинъюнь, покачнувшись, упала прямо в его объятия.
— Не жалею! — Он крепко сжал её в руках, прижавшись губами к её прозрачной, точно нефрит, щеке, и тихо прошептал: — Ни за что и никогда не пожалею!
Четкий, уверенный стук его сердца, похожего на бьющий барабан, его жарко пылающие объятия и прикосновение его щеки — не такой шелковистой и нежной, как у неё, а слегка шершавой, отзывающейся волнующим, пьянящим покалыванием — заставили её сердце замереть, а тело — терять всякую силу… Она позволила его рукам сжимать себя всё сильнее, а его широкой ладони скользить по изгибам её спины… Дрожа от неведомой неги, она готова была растаять, точно вода, не в силах удерживать равновесие… Это незнакомое, захлестнувшее её чувство заставило её испугаться.
— Чжао Лин! — в смятении позвала она его по имени, беспомощно пытаясь оттолкнуть его, но в её руках не было ни капли силы.
Дыхание Чжао Лина стало частым и прерывистым. Её ароматное, нежное тело в его руках казалось мягким, точно вода, вызывая у него сухость во рту, бешеный приток крови и невольный ответ тела… Это было невероятно прекрасно и одновременно мучительно… Точно стоя перед глубокой пропастью: шаг вперед — рай, шаг назад — ад… Он не смел шагнуть вперед, но и отступить у него не было сил… В момент глубокого замешательства он услышал в голосе Фу Тинъюнь легкие дрожащие всхлипы.
Точно ушат ледяной воды вылили на него. Он вздрогнул и в панике отпустил её.
— А-Юнь… — с глубоким чувством вины позвал он её, но встретил лишь взгляд ее глаз, туманных и влажных от вспыхнувшего чувства.
Раздался будто глухой взрыв: только что подавленное пламя с новой силой вырвалось наружу, безудержно сметая всё на своем пути, подобно дикому коню, закусившему удила. Теряя контроль над собой, он сбивчиво и страстно прошептал:
— А-Юнь, давай попросим Инчуань-хоу дать нам благословение и сыграем свадьбу, хорошо?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
