Чжао Девятый бросил взгляд на Фу Тинъюнь.
Дяди больше нет… И сгорел он от рук тех самых бродяг, которым благодетельствовал, даже тела не осталось… А тётушка? Каждый раз, когда Тинъюнь приезжала в Фэнъюань, та с радостью сжимала её в объятиях и наперебой давала приказания кухаркам приготовить то одно, то другое, будто племянница морилась голодом всю дорогу… Старшая невестка, кроткая и добродетельная, прекрасно воспитывала двоих сыновей: с трёх лет они начинали учиться, а в пять уже бойко отскакивал от зубов текст «Юэсюэ». Дядя всегда с гордостью говорил, что род Се уповает на этих внуков — пусть сдадут экзамены на сюцая и цзиньши, прославив семейный очаг… Вторая невестка, живая и жизнерадостная, была ей ближе всех. Варила ли она солодовый сахар из нового урожая пшеницы или сушила вяленые персики, никогда не забывала прислать угощение Тинъюнь. Вот только за три года в браке у неё не было детей. Тётушка ради этого совершила паломничество на гору Хуашань, и совсем недавно пришла радостная весть… И всё сгинуло. Один пожар — и ничего не осталось…
Лишь ради зерна, ради собственной шкуры лишить жизни других людей… Как они могли быть настолько эгоистичными? Настолько бессовестными?
Она сжимала зубы от отчаяния, сердце разрывалось от боли. Прижавшись к тележке, она роняла слёзы, подобные частым каплям дождя, но никакая скорбь не могла загладить зияющую пустоту в её душе.
Фу Тинъюнь тыльной стороной ладони утирала слёзы. Рукав соскользнул, обнажив белоснежное, гладкое, словно драгоценный нефрит, запястье.
Чжао Девятый тихо вздохнул и склонился перед Седьмым господином:
— Мы держим путь из Пинляна. Это наша сяоцзэ. Наш край постигло бедствие, и мы шли просить крова у почтенного господина Се. Но по дороге на нас напали разбойники, и лишь мне удалось спасти госпожу. В каком именно родстве состояли господин Се и наш хозяин, мне неведомо. Однако я слышал от нашей госпожи, будто в былые времена, когда господин Се только начинал торговое дело, наш хозяин одолжил ему серебра на оборот. Хоть долг позже и вернули, но не будь тех денег нашего хозяина, дело господина Се никогда бы не разрослось до нынешних размахов!
Подобное часто случалось среди купеческих семей. К тому же, когда господин Се только наживал состояние, его зять ещё не сдал экзамен на цзиньши. И хотя род Фу пользовался известностью, в таких знатных кланах царили строгие правила: никто не стал бы брать деньги из общей казны клана ради дальних родственников… Седьмой господин поразмыслил и отчасти поверил словам Чжао Девятого. Взглянув же на Фу Тинъюнь, безутешно рыдающую над своим горем — а такое не сыграешь, — да ещё и одетую со всей строгостью приличий в такую жару, с нежной и гладкой кожей рук, не знавшей чёрного труда, он уверился ещё больше.
Он принялся утешать Фу Тинъюнь:
— Сяоцзэ, смирите свою скорбь!
Фу Тинъюнь, пересиливая боль, присела в сдержанном поклоне.
Выпрямляясь, она непреднамеренно подняла голову: белоснежное лицо, покрасневшие от слёз глаза — она походила на алый цвет мейхуа, упавший на чистый снег, удивительно изящная, пленительная и вызывающая глубокое сострадание.
У Седьмого господина защемило сердце.
Он и помыслить не мог, что девушка окажется настолько прекрасной. Жаль лишь, что в эти смутные времена она осталась одна-одинёшенька, без опоры. Покинь она это место, и её непременно поглотит суета мирская, растоптав красоту в грязь!
От этой мысли Седьмой господин ощутил досаду, подобную той, когда бык жуёт пион1: снаружи бродят лишь звереющие от голода чернь да простолюдины, разве способны они оценить всю прелесть благородной девицы из знатного дома!
Волна смутной жалости захлестнула его, и слова сами сорвались с языка:
— Если сяоцзэ не брезгует, почему бы вам не остаться в Лицзяо?
Все опешили, включая самого Седьмого господина.
Как он мог обронить столь легкомысленное предложение?
В душе он тут же раскаялся.
Старейшины поручили ему ведать делами общины. В обычное время дать приют трём душам ничего не стоило. Но сейчас свирепствовала засуха, урожая в этом году не предвиделось, а каким выдастся следующий — неизвестно. Каждая семья в Лицзяо отдала свои запасы, и он лично распределял зерно по едокам. Одиннадцатая сестра — родня по крови, выделение зерна из общественного амбара для неё могло вызвать ворчание, но кровные узы всё оправдывали. Однако эти трое не имели к Лицзяо никакого отношения. Как он отчитается перед сородичами? Но ведь слово сказано, и если он отступится, кем он окажется в глазах людей?
Или же поделиться зерном из собственных запасов?
Его взгляд скользнул по Чжао Девятому и А-Сэню.
С этими двоими дело улаживалось просто. Один хоть и худ, но широкоплеч и высок — стоит сытно накормить, станет отличным крепким работником; второй хоть и мал, но взором смышлён, сразу видно — сноровистый парнишка, сгодится в личные слуги. К тому же, потеряв хозяина, они сумели защитить госпожу и преодолеть шесть-семь сотен ли от Пинляна до Вэйнани. Это доказывает не только умение, но и верность с преданностью. Помоги им выжить сейчас, и в будущем из них выйдут верные, незаменимые слуги.
Да вот с девицей выходила закавыка!
Будь она дурнушкой, проблем бы не возникло. Но с эдаким ликом, подобным цветущему бутону, даже если его помыслы чисты и двигало им лишь сострадание, не миновать праздных сплетен и пересудов… Жаль, племянники подходящего возраста уже женаты, а то сосватал бы её — и дело с концом!
У Седьмого господина разболелась голова.
А Фу Тинъюнь лишь растерянно смотрела на Чжао Девятого.
Остаться в Лицзяо?
Они с людьми из Лицзяо ни родня, ни друзья. С какой стати ей оставаться здесь?
Но приют у родни найти не удалось, вернуться в Хуаинь она не может… У неё нет ни имени, ни документов, её прошлое не выдержит никакой проверки. Поднебесная огромна, но где же найти уголок для себя?
Лишь благодаря тому, что Чжао Девятый сопровождал её весь этот путь, она не умерла с голоду и невредимой добралась до Вэйнани. Сама того не замечая, она начала видеть в Чжао Девятом самого надёжного человека, на которого только могла положиться.
И сейчас она ждала, что он подскажет, как поступить!
- «Бык жуёт пион» (牛嚼牡丹 / niú jiáo mǔdān) — идиома, означающая грубое, невежественное отношение к редкой красоте или изяществу, когда невиданная ценность достаётся тому, кто не способен её оценить.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
