Вода для купания по золотому слитку за ведро!
Не будь у неё за плечами опыта этих скитаний, Фу Тинъюнь, возможно, сочла бы это утонченной изысканностью: с удовольствием приняла бы ванну, переоделась в чистое и удобное платье и сладко уснула… Но теперь, познав, что вода способна спасать человеческие жизни, она не могла смотреть на это сквозь пальцы и беззаботно транжирить её на мытьё.
А-Сэнь навидался на своём веку ещё больше, чем Тинъюнь.
Сидя у деревянной бадьи, он озадаченно смотрел на госпожу и с сомнением произнёс:
— И вправду будем мыться этой водой?
Конечно же нет!
Фу Тинъюнь подумала и сказала:
— А что, если перелить воду в бурдюки про запас и пить в дороге?
— Вот это дело! — А-Сэнь от радости подпрыгнул на месте. — Только сырую воду нельзя просто так заливать в бурдюки, её сперва надо вскипятить. А не то за долгие дни пути стоячая вода испортится, выпьем — и заболеем.
Этот разумный довод Фу Тинъюнь и сама понимала, просто не подумала заранее.
Щёки её слегка вспыхнули.
Недаром бабушка часто повторяла: «Знание житейских дел — уже наука, умение ладить с людьми — уже мудрость»1. Видимо, ей ещё учиться и учиться!
Они обошли флигель и нашли кухню, устроенную в дальнем пристрое. Возле очага лежала охапка соломы и мелкие деревянные обрубки.
А-Сэнь принялся показывать Фу Тинъюнь, как обвязывать соломой деревяшки для розжига и как щипцами укладывать дрова в печи.
Фу Тинъюнь усмехнулась:
— Ты что же, думаешь, я и готовить-то не умею?
А-Сэнь с сомнением фыркнул:
— А ну-ка свяжи сноп вязанки, дай глянуть!
Тинъюнь и в самом деле никогда этого не делала.
Когда её учили кулинарному искусству, служанки и стряпухи сами разжигали очаг и мыли овощи, а она лишь руководила стряпнёй и укладывала приправы.
А-Сэнь с высоты опыта смышлёного мастера принялся её учить:
— Солома нужна, чтобы раздуть пламя и поджечь дерево. Свяжешь много — переведёшь добро, свяжешь мало — огонь до дерева не доберётся… Кто же готовит так, чтоб один у очага дрова подбрасывал, а другой у котла стряпал? Все сами: бросил вязанку в печь — бежишь к котлу, прикинул время, что огонь прогорает — бросаешь котёл и опять к печи… Когда огонь разгорается, сперва жар мал, в середине — самый разгар, а потом опять слабеет… От первой вязанки котёл ещё холодный, самый жар от неё — что слабый огонь от второй. А когда котёл прогреется, слабый огонь от второй вязанки будет жарить пуще первого пламени! Разгорится огонь сильно — блюдо подгорит, не разгорится — не проварится… Со стряпнёй ещё полбеды, как-нибудь съешь. А вот если рис варить: снизу подгорит, а сверху сырым останется — от такого живот разболится!
У Тинъюнь аж голова разболелась:
— Мне ведь только воду вскипятить, какая разница — сильный огонь или слабый?
А-Сэнь уставился на неё:
— А вы знаете, на сколько вязанок хватит этой соломы с деревяшками? Знаете, сколько вязанок уходит на котёл воды? Будешь кидать без разбору — не успеет вода закипеть, как дрова кончатся… И что тогда делать будем?
Фу Тинъюнь решила, что А-Сэнь сгущает краски, чтобы похвастать своим умением, и рассмеялась:
— Одного котла кипятка нам с лихвой хватит на все бурдюки!
А-Сэнь буркнул:
— Всё равно транжирить нельзя!
Фу Тинъюнь улыбнулась:
— Ладно-ладно, буду слушаться А-Сэня!
А-Сэнь расплылся в довольной улыбке, гордый собой.
Тинъюнь едва сдерживала смех.
Они уселись на маленькие бамбуковые табуреточки у топки и принялись связывать дрова.
Фу Тинъюнь спросила его:
— Откуда у Девятого господина столько золотых рыбок?
А-Сэнь недовольно нахмурился, заметив её сомнения:
— Заработал и скопил!
Скопил? Если бы каждый мог так легко скопить несколько золотых слитков, кто стал бы арендовать чужую землю для пахоты?
— И как же он их скопил? — с улыбкой переспросила она. — Расскажи, я тоже хочу накопить!
А-Сэнь косо взглянул на неё:
— Медяки менял на серебро, серебро — на золото, вот и скопил! — А затем нетерпеливо добавил: — Давайте скорее вязать дрова, нам ещё готовить!
Мальчишка умел держать язык за зубами!
Тинъюнь почувствовала и разочарование, и облегчение.
В этот момент кто-то вошёл:
— Чем это вы тут занимаетесь?
Они подняли головы и увидели Чжао Девятого, стоявшего в дверях кухни с холщовым мешком в руках.
А-Сэнь подбежал к нему, словно хвастаясь успехами:
— Нам стало жалко тратить воду, купленную на золотой, и мы решили её вскипятить и залить в бурдюки на дорогу! — С этими словами он забрал мешок: — Господин, а что это?
Чжао Девятый не обратил внимания на А-Сэня. Он пристально смотрел на Фу Тинъюнь, стоявшую у очага; его взгляд был глубоким и непроницаемым в полумраке кухни.
Почему-то Тинъюнь вспомнила их встречу на кухне обители Биюнь… Всё было точно так же: ни души вокруг, сумерки… и его глубокий, спокойный взгляд…
Ей стало не по себе.
Он же Девятый господин Чжао! Он вовсе не её слуга.
Когда перед жителями Лицзяо он заговорил о том, что повезёт её в Сиань к родичам, лицо его было таким мрачным.
Тогда она ликовала и не задумалась, но сейчас, вспоминая его вид, поняла, что он вынужден был так поступить.
Теперь рядом нет чужих. Вдруг он передумает? Вдруг вспылит? Вдруг подумает, что она прилипла к нему, как осенний лист, и теперь от неё не отделаешься?
В воцарившейся тишине Фу Тинъюнь опустила глаза.
- «Знание житейских дел — уже наука, умение ладить с людьми — уже мудрость» (世事洞明皆学问，人情练达即文章 / shì shì dòng míng jiē xué wèn, rén qíng liàn dá jí wén zhāng) — знаменитая цитата из классического китайского романа «Сон в красном тереме» (Цао Сюэцинь). Означает, что глубокое понимание законов жизни, быта и тонкостей человеческих взаимоотношений является высшей формой житейской мудрости.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
