Впрочем, с тех пор как семьи Фу и Юй заключили брачный договор, они с Шу Мином больше ни разу не виделись, поэтому Третья сестра могла лишь держать эти подозрения при себе, не смея вымолвить и слова предостережения. Но молчать совсем тоже было нельзя: весной следующего года истекал трехлетний срок службы Шу Мина в должности уездного главы, и по правилам ему надлежало прибыть в столицу для отчета перед Министерством чинов. Если они тогда встретятся… В глубине души Третьей сестры поднималась тревога: она боялась, как бы Шу Мин снова не потерял голову и не совершил какую-нибудь глупость вроде тех ночных рыданий на могиле.
— Он-то? Да он хитер как лиса, что с ним может случиться? — Хотя Шу Мин приходился им дядей, он был на три года младше Третьей сестры и с детства рос вместе с ними, поэтому в её тоне слышалось больше дружеской непринужденности, чем почтения: — Он услышал про твои дела и специально примчался в Хуаинь… — Произнеся это, она почувствовала, что фраза прозвучала двусмысленно, и торопливо сменила тон: — Ты же знаешь его нрав: с детства отлично учился, к тому же младший сын — госпожа Шу души в нем не чаяла. В обычное время он спокоен, но уж если упрется — упрямее быка не найдешь! Иначе с чего бы ему подбивать Шестого дядю на раздел? Он прослужил три года заместителем уездного главы в Мэне, получил отличную оценку на аттестации и поднялся до уездного главы. В следующем году приедет в столицу для отчета, и с его-то характером обязательно наведается к тебе. Я лишь боюсь, как бы он не упрямился и не натворил чего-нибудь.
Фу Тинъюнь, вспомнив детские проказы Шу Мина, не удержалась от смеха:
— Опасения сестрицы не лишены оснований. Однако я нынче не та, что в детстве. Захочет он меня на что-то подбить — так ему сперва придется спросить моего согласия!
— Главное, помни свои слова, — непрестанно твердила Третья сестра. — Вы оба нынче люди семейные, воспитываете детей, нельзя вести себя безрассудно и ронять достоинство старших.
— Неужто дядя Шу при встрече станет дёргать меня за косы? — рассмеялась Фу Тинъюнь. — Будь спокойна, дядя Шу тоже давно вырос.
Третья сестра еще несколько раз повторила наставления и лишь после этого отправилась к себе.
Фу Тинъюнь же села писать письмо Чжао Лину. Помимо рассказа о делах Хао Цзяньфэна, она упомянула и о Шу Мине, добавив: «Дядя Шу с детства был проказником, искренне не могу представить, как он с важным видом восседает в судейском кресле и разбирает дела…»
Ответное письмо от Чжао Лина пришло лишь после Праздника фонарей. Он советовал Фу Тинъюнь сохранять спокойствие, не проявлять излишней активности и не вмешиваться первой в дела Хао Цзяньфэна, а также писал: «Я уже отправил срочное письмо с гонцом к господину Чжао. Если кому-то из них потребуется твоё посредничество, они сами найдут тебя, а ты действуй по обстоятельствам». Что до Шу Мина, он заметил: «Как видим, справедливость живёт в людских сердцах. Не все подобны Старшему и Пятому господам Фу, просто люди прежде не знали правды. Пока мы ведем свои дела честно и живем всё лучше с каждым днем, настанет день, когда все станут презирать дом Юй. В этом мире всегда больше тех, кто стремится поднести цветы победителю, чем тех, кто подаст угли в стужу».
Фу Тинъюнь, размышляя о событиях последних дней, посчитала слова Чжао Лина весьма разумными. Вспомнив, как на днях госпожа Мо рассказывала, будто племенные вожди в Гуйчжоу нынче живут в мире и согласии, она вознамерилась расспросить в ответном письме о военных делах в Гуйчжоу.
Едва она занесла кисть над бумагой, как вошел Баошу и доложил:
— Госпожа, у ворот госпожа У из соседнего дома и госпожа Хао желают нанести вам визит.
Хао… стало быть, это молодая жена Хао Цзяньфэна.
В прошлый раз, когда госпожа У устраивала прием в честь Третьей сестры, она специально представляла ей госпожу Хао.
Госпожа У никогда не приходила без дела. Раз уж она явилась вместе с госпожой Хао, значит, у них есть к ней важный разговор.
Обдумав это, Фу Тинъюнь велела Баошу провести гостей в гостиную главных покоев, а сама переоделась и вышла к ним.
Госпоже Хао было от силы лет двадцать семь или двадцать восемь: она была весьма упитанной, полнолицей женщиной, на чьем лице всегда играла приветливая улыбка. Увидев выходившую Фу Тинъюнь, она немедля поднялась и с выраженным угодничеством поздоровалась: «Госпожа Чжао!»
Госпожа У тоже поднялась вслед за ней, но с улыбкой произнесла:
— Не виделись пару дней, а госпожа Чжао выглядит все так же свежо да бодро! Сразу видно, что в эти дни у вас все идет гладко и душа спокойна!
— Госпожа У преувеличивает, — Фу Тинъюнь подошла и поклонилась обеим. — Когда на душе спокойно, то и тело округляется.
Госпожа Хао торопливо подхватила:
— Где же госпожа Чжао округляется? Взглянуть на ваш стан — так и семнадцатилетняя девица не сравнится! Вот мы с госпожой У — одна как бочка, другая как чайник, совсем изящество потеряли!
Госпожа У, услышав это, рассмеялась.
Фу Тинъюнь тоже улыбнулась и некоторое время поддерживала с госпожой У и госпожой Хао светскую беседу. Лишь когда служанки подали чай и сладости, госпожа У бросила выразительный взгляд на госпожу Хао, и та с улыбкой, в которой сквозила крайняя осторожность, заговорила:
— На самом деле, госпожа Чжао, я пришла к вам сегодня с одной просьбой…
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
