Выйдя из резиденции гунчжу, Чжэньнян и впрямь вздохнула свободнее. Конечно, всё ещё не было кончено: Ли Чжэнпин и Гэ Цюцзе по-прежнему сидели в тюрьме. Но к этому часу она уже сделала всё, что было в её силах. А дальше — как распорядится небо.
И всё же, стоило ей вспомнить о Ли Чжэнпине и Гэ Цюцзе за решёткой, как почему-то на ум снова пришёл Гэ Саньэр.
Бывший дом семьи Гэ — ныне дом семьи Хуан — стоял в боковом переулке у самого выхода на чиновничью улицу.
Был только час Вэй. Подумав, Чжэньнян велела остальным людям из тушечной лавки возвращаться: раз уж они добрались до этой части улицы, она и сама спокойно дойдёт пешком.
Но едва она подошла к переулку, как увидела, что там настоящее столпотворение. Люди, сгрудившись, заглядывали внутрь и оживлённо перешёптывались. Среди них Чжэньнян заметила и госпожу Яо из соседней лавки тканей. Она подошла ближе:
— Тётушка Яо, что случилось?
И сама при этом вытянула шею, пытаясь разглядеть, что творится в переулке.
— Из семьи Хуан пришли люди, хотят забрать усадьбу и выгнать госпожу Цао с прочими. А те теперь шумят и упираются.
Госпожа Цао прежде не раз пользовалась тем, что и Гэ Дана, и Хуанлан были сюньланями, и брала у семьи Яо ткань в долг. Да только в большинстве случаев этот долг был всё равно что мясной пирожок, брошенный собаке, — назад не жди. Так что всякий раз, когда госпожа Яо вспоминала о госпоже Цао, у неё зубы скрипели от злости.
Теперь же, увидев, как госпожу Цао прижали, она едва ли не ликовала.
Семья Хуан пришла забирать усадьбу? Но с какой стати семье Хуан забирать этот дом? Чжэньнян сперва изумилась.
А потом быстро всё поняла.
Хотя в этой части чиновничьей улицы все знали, что дом изначально принадлежал Гэ Дана, в своё время госпожа Цао с Хуанланом вместе донесли, что тот, пользуясь должностью сюньланя, скрывал налоги и присваивал чужое. Из-за этого Гэ Дана попал в тюрьму, а всё имущество в доме было обращено в казну.
Тогда же и усадьба отошла налоговому управлению. Позже говорили, что Хуанлан выкупил её через людей из управления. Конечно, между ним и кое-кем в налоговом ведомстве наверняка водились и тайные счёты, так что по-настоящему он её купил или только сделал вид — посторонним знать было не дано.
Но как бы там ни было, с тех пор усадьба фактически считалась владением Хуанлана.
Что до госпожи Цао — снаружи говорили, будто она потом снова вышла замуж, уже за Хуанлана. Но на деле их давняя связь и без того породила в округе немало грязных пересудов. Поэтому, хотя Хуанлан и взял её к себе, от своей родни он это скрывал. Более того, чтобы избежать лишнего шума, они даже не оформили как следует брачное письмо в ямэне. Так что семья Хуан, разумеется, этот брак признавать не собиралась.
Теперь же Хуанлан был мёртв. Родители его давно умерли, детей он не оставил. А значит, имущество, что он после себя оставил, в глазах других стало жирным куском. Раз так, разве могли его сородичи просто от него отказаться?
В этом мире люди вечно спорят и рвут друг друга — всё из-за одной только выгоды.
— Пошли вон! Этот дом — моего отца! Никому не позволю войти! — у ворот стоял Гэ Саньэр, сжимая в руке кухонный тесак, и зло сверлил глазами толпу хуа́новской родни.
Хоть ему и было всего пятнадцать, а сам он казался простоватым дурнем, вид у него сейчас был такой упрямый и бешеный, что несколько человек из семьи Хуан в самом деле не решались подойти.
— Ах ты, сопляк! Хуанлан никак не мог произвести на свет такого здорового сынка! — с ехидцей бросил один из Хуанов, и зеваки вокруг разразились хохотом.
— Мой отец не Хуан! Мой отец — Гэ Дана! — Гэ Саньэр, как и подобает простаку, не уловил ядовитого намёка и только сердито принялся объяснять. От этого народ засмеялся ещё громче.
— Да только усадьба-то Хуанлана. Твой отец — Гэ Дана, а не Хуанлан. С какой же стати ты говоришь, что дом отцовский? — продолжал тот, запутывая его словами, словно скороговоркой.
И впрямь, Гэ Саньэр сразу растерялся.
Он долго морщил лоб, пытаясь разобраться, но так ничего и не понял. В конце концов просто упрямо упёрся:
— Моя сестра сказала — дом отцовский. А раз сестра сказала, значит так и есть. Никто не войдёт!
— Всё «сестра» да «сестра»! Твоя сестра убила моего племянника Хуанлана. Раз ты из семьи Гэ, с тебя и спрос, — тут вперёд выступил Третий дядя Хуан и холодно уставился на Гэ Саньэра.
Как бы ни хорохорился Гэ Саньэр, всё же он был всего лишь пятнадцатилетним простаком. Под этим ледяным взглядом Третьего господина Хуана он сразу оробел, глаза у него покраснели.
— Я же вам говорил! Того Хуанлана, убила не моя сестра!!!
— И что с того, что ты говоришь? Да кому до этого дело? С чего ты взял, что это не она? Ты сам видел? Или, может, это ты его убил? — насмешливо процедил Третий дядя Хуан. — Ха! Погоди, вот осенью придёт время казней, и твоей Гэ Цюцзе голову снесут.
— Врёшь! Я не дам отрубить голову моей сестре! — заорал Гэ Саньэр.
Но Чжэньнян, стоявшая в толпе, успела заметить, что в его свирепом взгляде в этот миг мелькнула тень паники.
Тогда она протиснулась вперёд и сказала:
— Почтенный дядюшка, ваши слова неуместны. Дело о том, убила ли Гэ Цюцзе сюньланя Хуанлана, ямэнь ещё не решил. Как можете вы так твёрдо утверждать, будто именно она его убила? Даже в самом ямэне говорят, что в деле слишком много неясного. Или, быть может, вы уже и за ямэнь решать взялись?
Это было не потому, что Чжэньнян любила вмешиваться в чужие дела. Просто судьба Гэ Цюцзе была связана и с Ли Чжэнпином, а значит, нельзя было допустить, чтобы в умах людей уже сложился готовый приговор.
Кроме того, Чжэньнян прервала разговор Третьего господина Хуана с Гэ Саньэром ещё и по другой причине. Ей вдруг почудилось, что в Гэ Саньэре скрыта какая-то тайна. Он уже не раз повторял, что его сестра не убивала Хуанлана, и в этих словах Чжэньнян слышалось не упрямое отпирательство, а словно бы уверенность человека, который знает, кто убийца на самом деле.
— И то верно, — тут же раздались вокруг голоса.
Среди собравшихся, конечно, хватало тех, кто, как госпожа Яо, пришёл просто поглазеть на скандал. Но были и такие, кому вся эта травля со стороны семьи Хуан пришлась не по душе. Хотя, по правде сказать, хороших людей среди участников этой истории не наблюдалось вовсе, всё же к Гэ Саньэру многие невольно испытывали жалость.
— Всё-таки родня покойного сюньланя Хуанлана, а не успел он ещё толком остыть в могиле, как уже такое творят. Смотреть тошно, — бросил кто-то из толпы.
— Это ещё что за псы, что суются не в своё дело? Какое вам вообще до этого дело?! — рявкнул кто-то из семьи Хуан на толпу.
— Где дорога неровна — там найдётся, кому её разровнять; где дело неправое — там найдётся, кому заступиться, — ответила Чжэньнян, ведь первой вперёд вышла именно она, теперь ей и держать удар. — Мы все тут соседи. Неужто и слова справедливого сказать нельзя?
Зеваки по большей части как раз любили, когда шуму побольше. Услышав её слова, они с хихиканьем подхватили:
— А то как же!
Даже госпожа Яо, которая поначалу пришла просто позлорадствовать над госпожой Цао, теперь тоже заговорила:
— Вот именно. Дело ещё не закончено, а вы уже с чего-то взяли, будто Гэ Цюцзе — убийца. К тому же Хуанлан только-только умер. Тут и так остались одни женщины да дети — и без того жалко. Вместо того чтобы хоть как-то помочь, вы ещё сильнее их добиваете. Это что же за родня такая?
— Хорошо сказано, тётушка Яо, всё как на ладони! — тут же поддержали несколько молодых приказчиков.
От этих похвал госпожа Яо совсем расцвела от гордости.
Увидев, как толпа всё сильнее шумит и напирает, люди из семьи Хуан переглянулись: никто не знал, как теперь быть. Тогда вперёд выступил Третий дядя Хуан и заговорил:
— Господа, вы неправильно нас поняли. Мы вовсе не собирались их выгонять. Просто там одни женщины, да ещё молодые. Все ведь знают, сколько в городе по улицам шатается всякого сброда. Мы опасались, как бы к ним не начали приставать, вот и пришли забрать их обратно в родовой дом.
— Никто к нам не пристаёт. Пока дело моего мужа не будет закрыто, я отсюда никуда не уйду, — в этот момент из-за двери снова высунулась голова госпожи Цао.
— Вот именно, вот именно, — с другой стороны тут же показались ещё две головы — наложницы, которых Хуанлан взял уже позже: Люйчжу и Байжун.
— Раз вы так решили, мы настаивать не станем, — с явной угрозой в голосе произнёс Третий дядя Хуан. — Но впредь будем раз в несколько дней присылать людей приглядеть за вами. Смотрите, не отвергайте добрых намерений.
Сказав это, он махнул рукой и повёл людей семьи Хуан прочь. Те, протиснувшись сквозь толпу, удалились довольно жалко и неловко.
Только когда они ушли подальше, госпожа Цао, Люйчжу и Байжун наконец вышли наружу.
Госпожа Цао вытянула шею, убедилась, что люди Хуан уже скрылись, и только тогда с облегчением выдохнула. Но стоило ей повернуться к Люйчжу и Байжун, как она с размаху влепила Люйчжу звонкую пощёчину:
— Всё ты, дрянь такая! Всё тебе мало, всё тебе надо! Что ж ты только что не вышла, а? Не ты ли сама их сюда притащила? Ах ты мерзавка, проваливай!
— А с какой стати мне убираться? Пусть я и наложница, но господин всё же внёс меня в дом в паланкине! — Люйчжу от неожиданной пощёчины сперва опешила, потом вскипела. Не обращая внимания на пылающую щёку, она бросилась вперёд и вцепилась госпоже Цао в волосы. Да, пусть внесли её через боковые ворота, но ведь всё-таки в паланкине.
Эти слова попали госпоже Цао в самое больное место.
С Хуанланом они даже как следует свадьбы не справили, а какая женщина легко это стерпит? Но тогда из-за истории с Гэ Дана на них и так обрушилось слишком много пересудов, и устраивать ещё и обряд значило бы только подлить масла в огонь. Теперь же именно это и стало оружием в устах двух наложниц.
— Ну и что, что в паланкине внесли? Наложница есть наложница. А кто такая наложница? Служанка и есть. Не то что выгнать — тебя и продать можно, и никто слова не скажет! — зло выпалила госпожа Цао.
— Продать? А у тебя есть на то право? Ты что, законная хозяйка дома? — Люйчжу тоже была не из робких и ответила с издёвкой. А затем и вовсе ожесточилась: — Ещё будешь меня прижимать — снова пойду к семье Хуан. Тогда уж пусть всё разлетится к чертям!
Оставшиеся вокруг зеваки от такого совсем ошалели.
Что это вообще за представление разыгрывают женщины из дома Хуан?
— А чего тут удивляться? — покачала головой старуха, жившая по соседству. — Всё из-за этого жалкого добра. После смерти Хуанлана госпожа Цао не желает терпеть рядом двух наложниц, а те, не урвав своей доли, тоже не хотят уходить с пустыми руками. Людей семьи Хуан раньше как раз Люйчжу и приманила, а в итоге те сами захотели всё заграбастать. Эх, что натворишь сам — от того сам и пострадаешь.
И правда, все эти дни три женщины Хуанлана только тем и занимались, что без конца ссорились.
— Да заткнитесь вы все! — вдруг взревел Гэ Саньэр.
Он яростно уставился на госпожу Цао и двух наложниц, потом с лязгом швырнул на землю свой кухонный тесак и, раскачивая плечами, стал протискиваться сквозь толпу наружу.
— Ты куда? — поспешно окликнула его госпожа Цао.
— Не твоё дело! Пойду искать свою сестру! Уйду — и не вернусь! Надоело слушать этот ор! — сердито буркнул Гэ Саньэр.
Эта реплика так развеселила людей вокруг, что многие прыснули со смеху. Глупый мальчишка, видно, и впрямь думал, будто его сестра где-то неподалёку и к ней можно просто так пойти на готовые харчи. «Уйду и не вернусь»? Так ведь она в тюрьме.
— Да что ты понимаешь? Куда это ты собрался? Тебе туда нельзя! — всполошилась госпожа Цао.
Но Гэ Саньэр на родную мать и не взглянул. Размахивая руками и переваливаясь на ходу, будто утка, он удалился прочь. Две наложницы сбоку украдкой хихикнули. Госпожа Цао от стыда едва не позеленела и зло выругалась:
— Не вернёшься — мне же легче!
Потом она обвела взглядом тех, кто всё ещё не расходился, и махнула рукой:
— Ну всё, расходитесь! У кого в доме нет своих дел? Хотите, я сейчас по семьям начну перечислять, у кого что творится?
Несколько соседей от этих слов сразу помрачнели.
В это время у кого не водилось своих тёмных историй? И старики, что лезли к невесткам, и мотавшие добро бездельники, и грызня за имущество — чего только не было. Просто не всё выплывало на чужие глаза.
Так что люди один за другим начали расходиться.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
