Несколько дней спустя Сунь Дахэ под конвоем отправили на каменоломни в Сунцзян, а Сунь Байи после позорного шествия в колодке отпустили домой. Вскоре он увёл всю семью под крыло тушечной мастерской Тяней.
А там и весна пришла.
В пору, когда теплеет воздух и распускаются цветы, даже в мрачный проезд под городскими воротами проникало несколько полосок солнечного света, и в нём будто прибавлялось жизни.
Для тушечного ремесла Хуэйчжоу главным событием нового года, без сомнения, был отбор поставщика податной туши.
— Да что тут ещё говорить? — рассуждала Чжао, прижимая к груди большую форму с уже спрессованной тушью и ставя её в тенистом уголке двора сушиться. — Теперь в Хуэйчжоу кто ж не знает, что болезнь Янь-гунян вылечили именно лекарственной тушью, которую сделала Чжэньнян? Да одно это уже чего стоит. А если ещё вспомнить вековую славу туши семьи Ли, то право поставлять податную тушь должно достаться только им. А семья Тянь просто бредит наяву. Только-только влезли в это дело, а уже кричат, будто возьмут место поставщика. И не боятся, что от такого хвастовства у них рот лопнет. Если уж кто в Хуэйчжоу и может соперничать с Ли, так это разве что семья Чэн.
Она работала и попутно переговаривалась с невесткой Чжэн, которая рядом полоскала бельё.
Стоило только зайти разговору о Тянях, как в голосе Чжао тотчас звучало одно презрение. После истории с расторгнутой помолвкой вражда между Тянями и Ли становилась всё глубже.
Так что о семье Тянь Чжао иначе как сквозь зубы и не говорила.
В этом году семья Ли больше не занималась шелкопрядом. В прежние годы ткацкое дело пошло в рост, цена на шёлк поднялась, и в прошлом году многие бросились разводить шелковичных червей. Но к концу года цена на шёлк, наоборот, упала, а вместе с ней подешевели и коконы. Чжао в прошлом году вырастила три выводка, и если на первых двух ещё кое-что заработала, то на третьем уже ушла в убыток.
Так сердце у неё и ныло, она только и знала, что ругаться.
К тому же в этом году дело с угольными печами пошло ещё лучше. Старший двоюродный брат из девятой ветви, Ли Чжэншэнь, давно уже забросил свои занятия алхимией и «пестованием Дао» и теперь целиком посвятил себя торговым поездкам. На этот год он собирался ехать в Цзиньхуа, Ханчжоу, Сучжоу и другие места. Значит, в домашней мастерской всё ложилось на плечи старшего брата, Ли Чжэнляна, а одному ему было не управиться. Поэтому невестке Ду пришлось идти в мастерскую, чтобы готовить еду работникам, присматривать за деньгами и вообще снимать с мужчин всю хозяйственную обузу.
Да и у Чжэньнян теперь дела шли не как прежде. После того как её лекарственная тушь помогла Янь-гунян, имя Чжэньнян как мастерицы туши стало известно далеко за пределами их улицы. Уже несколько раз к ним являлись мелкие разъездные торговцы, специально разыскивая её, чтобы заказать тушь её работы.
Так что маленькую домашнюю мастерскую тоже пришлось расширять.
После новогодних дней семья всё обсудила и решила окончательно оставить разведение шелкопряда, а участок с тутовыми деревьями сдать в аренду — хоть какая-то рента за год будет.
Чжао с тех пор целиком посвятила себя дому: ухаживала за свёкрами, следила за хозяйством. А невестка Чжэн стала помогать Чжэньнян делать тушь.
Чжао даже заявила, что все должны хорошенько постараться и заработать побольше, чтобы со временем выкупить обратно всё имущество, которое когда-то проиграл Ли Цзинфу.
— Оно-то так, — подняла голову невестка Чжэн, продолжая отбивать бельё, — да только у семьи Тянь хватка цепкая. Говорят, они уже нашли подход к новому чиновнику по тушечным делам. Так что и с этой стороны надо быть настороже.
За те полгода с лишним, что невестка Чжэн прожила в семье Ли, она заметно переменилась. Исчезла былая болезненная худоба, желтоватое лицо посвежело, побелело, в глазах появился свет. На вид она словно помолодела лет на семь-восемь и стала куда веселее. С Чжао они теперь ладили так, будто были не свояченицами, а родными сёстрами.
Да и сама Чжао за эти месяцы переменилась. Во-первых, дома дела пошли лучше, во-вторых, рядом с ней всё время была Чжэн Ламэй, которая умела мягко отговорить и успокоить. Характер у Чжао заметно смягчился, и теперь она куда реже ссорилась с людьми.
Правда, на Чжэньнян и Сигэ в доме она по-прежнему покрикивала, а иной раз и замахивалась, будто собираясь побить. Но обычно всё заканчивалось двумя лёгкими шлепками, словно пыль стряхнула.
Как любил говорить сам Сигэ:
— Лучше бы уж совсем не била. А как ударит, так у меня потом всё тело чешется.
От этих его слов вся семья каждый раз покатывалась со смеху.
В этот момент Чжэньнян как раз закончила сжигать сосновую сажу, вышла во двор вся в чёрной копоти и стала у большого чана умываться, попутно слушая разговор матери с тётушкой Чжэн.
Но у неё на сердце вдруг тяжело ёкнуло.
Евнух Янь, конечно, должен был бы быть на стороне семьи Ли. Но беда в том, что он всего лишь надзирающий за тушью чиновник, а не тот, кто ведает тушечными делами и принимает решение. И если теперь снаружи нарочно раздувают слух, будто именно она, Чжэньнян, вылечила Янь-гунян своей лекарственной тушью, то у людей может сложиться впечатление: если евнух Янь выберет семью Ли, то вовсе не потому, что их тушь лучше, а просто из чувства долга, в уплату за оказанную услугу. Новый чиновник, едва вступив в должность, вполне может из-за этого заранее решить, будто семья Ли участвует в отборе, опираясь на связи, а не на настоящее мастерство.
А это уже ничего хорошего им не сулило.
Чжэньнян нахмурилась.
И гадать не приходилось, наверняка это семья Тянь нарочно распускает такие слухи. Впрочем, и семью Чэн тоже нельзя было сбрасывать со счетов: всё-таки соперники.
Из соседней комнаты донёсся кашель деда Ли.
Весной всё на свете идёт в рост — и доброе, и худое; болезни в такую пору тоже словно оживают. С самого начала весны лёгочная хворь деда, похоже, только усилилась. По ночам он кашлял так, что не мог ни на минуту уснуть.
Чжэньнян поспешила в дом, помогла ему выйти во двор и усадила его погреться на солнце.
— Дедушка, как ты думаешь, велики ли в этом году у мастерской Ли шансы получить право на поставку податной туши?
Они сидели рядом и тихо разговаривали.
— Изначально, — медленно ответил старик Ли, — шансы были не меньше шести из десяти. Но теперь трудно сказать. То, как повсюду разнесли историю о том, что ты спасла Янь-гунян, непременно заставит чиновника по тушечным делам насторожиться по отношению к евнуху Яню. А значит, и к туши семьи Ли он станет придираться строже, чем к другим. Семья Тянь, в свою очередь, тоже не спускает с нас глаз. У них в руках рецепт нашего сырья, а ещё они бог знает где раздобыли неплохой рецепт замеса туши и теперь специально ставят свою продукцию рядом с нашей, чтобы сравнивали. К тому же у этого чиновника, похоже, с Тянями есть какие-то старые связи, так что сердцем он, боюсь, скорее склонится к ним. А семья Чэн и вовсе выбрала самое удобное — сидеть на горе и смотреть, как в долине дерутся тигры. Никто из них не прост.
Всё оказалось именно так, как Чжэньнян и опасалась.
Она в досаде почесала затылок. Когда она спасла Янь-гунян и получила благосклонное слово от евнуха Яня, ей казалось, что право на податную тушь уже почти наверняка достанется семье Ли. Кто бы мог подумать, что стоит только этим слухам раздуться и выйти наружу, и всё переменится? Доброе дело обернулось помехой.
— Не печалься, — сказал дед Ли. — Семья Ли каждые три года участвует в отборе податной туши, но до сих пор так и не добилась успеха. И дело тут не в том, что нам недостаёт мастерства. Иногда просто не везёт. В таком отборе сила — лишь половина дела. Удача значит не меньше.
С тех самых пор, как когда-то семья Ли потерпела беду из-за податной туши, им так ни разу и не удалось победить в этом состязании.
Чжэньнян оставалось только молча кивнуть.
В этом деле она сейчас ничем не могла помочь.
— Восьмой дядюшка, восьмая тётушка, невестка, Чжэньнян!
В этот миг прикрытая не до конца калитка во двор распахнулась, и вошла тётушка Цзиньхуа с Жунь-гэ. В руке у неё покачивалась большая бамбуковая корзина.
Едва она переступила порог, как Чжэньнян уловила аппетитный запах.
— Тётушка Цзиньхуа, что это у вас там за вкусное в корзине? — весело спросила она, поднимаясь навстречу, и заодно махнула рукой Жунь-гэ.
— Ха, ну и нюх же у тебя, Чжэньнян! Завтра ведь второе число второго месяца1, вот я и приготовила немного паровых лепёшек из рисовой муки, принесла всем попробовать, — с улыбкой ответила тётушка Цзиньхуа.
— И не стыдно тебе? — тут же буркнула со стороны Чжао. — Уже взрослая девица, а у тебя на уме одно только поесть. — А потом обернулась к Ли Цзиньхуа: — И к чему такие церемонии?
— Да какие там церемонии, — засмеялась Цзиньхуа. — Так, на скорую руку кое-что сделала. Вот если бы это и вправду была любезность по всем правилам, тогда мне и самой неловко было бы такое приносить.
Чжао без лишних слов приняла корзину.
И тут невесть откуда вынырнул Сигэ. Сперва он схватил и бросил на землю несколько сосновых веток, лежавших сверху на корзине, потом сдёрнул белую хлопчатую тряпицу, которой были прикрыты рисовые лепёшки, ухватил сразу несколько штук и, утащив за собой Жунь-гэ, стрелой вылетел со двора играть.
— Только далеко не убегайте! Мы скоро домой пойдём! — поспешно крикнула ему вслед тётушка Цзиньхуа.
— Зна-аю! — донёсся издали голос Сигэ.
Ах ты, негодный мальчишка… Чжэньнян с досадой посмотрела на разбросанные по земле сосновые ветки, проворчала что-то себе под нос и наклонилась их поднять. Высушить — так ещё на растопку сгодятся.
В Хуэйчжоу был обычай класть сверху на корзину несколько вечнозелёных сосновых или кипарисовых веточек в знак пожелания вечной зелени, долголетия и доброй приметы.
Чжэньнян уже хотела просто отложить ветки в сторону, но вдруг взгляд её упал на место излома одной из них.
На срезе мерцал слабый синеватый отсвет.
Лицо Чжэньнян вмиг изменилось.
Она быстро всмотрелась внимательнее, затем перевела глаза на иглы, и точно: кончики молодой хвои уже начинали желтеть.
Плохо дело.
Если она не ошибалась, это была болезнь сосновой нематоды — смертельная для сосен. В старину подобный недуг тоже случался; в летописях такие вспышки упоминаются не раз, и древние называли это сосновым мором.
— Тётушка Цзиньхуа, а где вы сломали эти ветки? — торопливо спросила Чжэньнян.
— Да в сосновой роще при деревне, где ж ещё, — с полной естественностью ответила Ли Цзиньхуа.
— Чжэньнян, что случилось? — встревожился старик Ли, заметив, как резко изменилось лицо внучки.
Чжэньнян и сама пока не смела утверждать наверняка, что это именно сосновый мор, потому не стала поднимать шум. Она лишь подошла к деду, поднесла ветку поближе и показала ему чуть синеватый излом.
— Дедушка… Похоже, это сосновый мор.
— Сосновый мор? Ты уверена? — У старика Ли даже дёрнулся уголок рта.
Каждый раз, когда приходил сосновый мор, для всего тушечного дела это оборачивалось настоящим бедствием. Пусть многие мастерские теперь уже начали использовать тунговое масло, сосновая сажа всё равно оставалась важнейшим сырьём. А уж для податной туши — тем более. Там ценили старинную строгость, ровность и внутреннюю сдержанность, и главным сырьём для неё были вековые сосны. Сажа, полученная из столетней сосны, — это то, чего не мог заменить никакой другой дымный нагар.
— Пока нельзя сказать с полной уверенностью, — ответила Чжэньнян. — Я хочу чуть позже сходить с тётушкой Цзиньхуа в сосновую рощу и посмотреть своими глазами.
— Одной тебе на такое дело идти нельзя, — сразу сказал старик Ли. — Сделаем так: позови с собой Девятого дедушку. Он в своё время уже видел сосновый мор.
Чжэньнян кивнула.
Если уж она сама это подтвердит, то из тушечной мастерской всё равно обязательно пошлют людей проверить. Так уж лучше сразу взять с собой Девятого деда, чтобы не бегать дважды.
На этот раз тётушка Цзиньхуа принесла с собой три корзины рисовых паровых лепёшек — по одной для седьмой, восьмой и девятой ветви семьи.
Чжэньнян пошла вместе с ней: сначала они заглянули в седьмую ветвь, потом направились в девятую.
Увидев Девятого деда, Чжэньнян украдкой показала ему сосновую ветку и тихо рассказала о своих подозрениях насчёт соснового мора.
Едва он это услышал, как глаза его налились кровью.
Он даже не стал из вежливости приглашать Ли Цзиньхуа присесть и выпить чаю, лишь сразу велел ей вести его и Чжэньнян в сосновую рощу.
- Второе число второго месяца (二月二 / èryuè’èr) – традиционный китайский день праздника «Дракон поднимает голову»; связан с началом весенних полевых работ, добрыми приметами и сезонной праздничной едой.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Спасибо за перевод. Очень живо описывается обычная жизнь обычных мастеров своего дела.