Проводив взглядом Эргоу, Чжэньнян уже собралась вернуться в счётную комнату. Несколько дней её не было в тушечной мастерской, так что следовало просмотреть книги. А после пройтись по нескольким рабочим помещениям.
Теперь стояла зима, в мастерской начинался мёртвый сезон, так что особых дел не было.
— Чжэньнян!
В этот момент кто-то окликнул её. Она обернулась и увидела тётушку Цзиньхуа.
— Тётушка Цзиньхуа, вы уже пришли? Скорее идите к старшей тётушке, моя бабушка налепила пельменей к Дунчжи. Попробуйте обязательно, — весело сказала Чжэньнян.
— Чуть позже зайду, — покачала головой Ли Цзиньхуа.
Только теперь Чжэньнян заметила, что тётушка выглядит подавленной: лицо бледное, под глазами темнеют круги, словно она всю ночь не спала.
— Тётушка Цзиньхуа, что с вами? Вид у вас такой, будто не выспались. Неужели кровать чужая не дала уснуть? — спросила Чжэньнян, чуть склонив голову набок.
— Так и есть. Стоит переночевать не дома — и сон пропадает, — слабо улыбнулась та.
— У меня то же самое. Первую ночь на новом месте я тоже ни за что не засну. Зато на вторую уже легче. Останьтесь у нас ещё на пару дней, — как бы между прочим сказала Чжэньнян.
— Нет уж, не выйдет. Дома ведь и отец, и Жунь-гэ — оба такие, за кем глаз да глаз нужен, — рассеянно ответила Ли Цзиньхуа.
— Понимаю, — кивнула Чжэньнян.
Но всё яснее чувствовала: тётушку что-то тревожит.
И правда, спустя мгновение та вдруг спросила:
— Чжэньнян… а как твой дядя в последнее время ведёт себя в мастерской?
— Очень даже неплохо. Работает старательно, учиться у других не стыдится, трудностей не боится, — немного подумав, ответила Чжэньнян.
Она вовсе не собиралась говорить про Ли Цзиньцая хорошее, просто именно таким он и показывал себя перед людьми. О нём хорошо отзывались и управляющий Шао, и мастер Цинь. Даже дядя Цзиндун, который прежде был к нему настроен холодно, в последнее время, кажется, начал смотреть на него куда мягче.
Иногда он и сам говорил Чжэньнян: «Ли Цзиньцай и вправду переменился. Молодец».
Стало быть, за этот срок Ли Цзиньцай сумел проявить себя с весьма выгодной стороны. Тут уж, даже захоти Чжэньнян сказать про него дурное, — не вышло бы.
И всё же кое о чём тётушку следовало предупредить заранее, чтобы, когда всё вскроется, удар не оказался для неё слишком тяжёлым. Чжэньнян знала, что тётушка по-настоящему привязана к Ли Цзиньцаю. Иначе после того, что произошло в Сучжоу, она бы его ни за что не простила.
Поэтому она с улыбкой сказала:
— Тётушка, а почему бы вам не передать загородную усадьбу управляющему имением, а самой вместе с Шестым дедушкой и Жунь-гэ не перебраться в город? И вам спокойнее, и дядя не будет всё время о вас тревожиться. В мастерской работа заканчивается поздно, а ему ещё надо успеть домой к вам. Потом на рассвете снова мчаться обратно на службу. Бывает, возвращается затемно, когда городские ворота ещё заперты, и приходится лезть в собачью дыру под стеной. А ну как его заметят стражники у ворот? Ещё примут за вора, схватят. Тут не только лица лишишься, но, чего доброго, и побоев хлебнёшь ни за что. Вот уж будет обида.
Говорила она всё так же беспечно и весело.
Городские ворота давно обветшали. А в самом городе слонялось немало уличных бездельников и подозрительных типов, которые то и дело промышляли мелким воровством. Потому-то в неприметных, и без того полуразрушенных местах под городской стеной тайком и вырывали одну-две дыры, чтобы удобнее было пробираться туда и обратно.
В ямэне, конечно, знали об этом и велели отверстия заделывать. Но едва засыплют одну дыру — не проходит много времени, как в другом месте появляется новая. Да к тому же всякая уличная шушера исподтишка подсовывала стражникам у ворот кое-какие подачки, и те иной раз предпочитали закрывать глаза.
Так что собачьи лазы у городской стены давно уже стали почти что одной из примет Хуэйчжоу.
А уж кто в этом разбирался лучше всех, так это Эргоу.
— Что? Твой дядя часто возвращается под утро? — спросила вдруг тётушка Цзиньхуа, и лицо у неё стало каким-то странным.
На самом деле накануне она узнала о беде в доме Чжэньнян уже поздно вечером. Поспешив в город, она не стала извещать Ли Цзиньцая, а сразу встретилась с госпожой Чэнь, старшей госпожой Хуан и прочими — обсудить, как помочь восьмой ветви. Потом они втроём собрали деньги и вместе отправились туда. И без того было поздно, а когда вернулись, уже стояла глубокая ночь.
К тому же старшая госпожа Хуан удержала её поболтать, так что в ту ночь Ли Цзиньхуа не поехала отдыхать в дом шестой ветви, а осталась у Хуан.
Утром, едва проснувшись, она, беспокоясь о Ли Цзиньцае, пораньше отправилась к дому шестой ветви.
И каково же было её удивление, когда у самых ворот она столкнулась с ним нос к носу.
Увидев её, Ли Цзиньцай заметно растерялся, а потом объяснил, будто просто с утра пораньше ходил размяться.
Но у Ли Цзиньхуа почему-то не проходило чувство, что вернулся он вовсе не с утренней прогулки. Скорее выглядел так, будто всю ночь где-то провёл вне дома и только теперь явился обратно.
После сучжоуской истории подозрительность в ней уже жила. Вот она и остановила Чжэньнян, чтобы осторожно расспросить.
— Этого я не знаю, — ответила Чжэньнян. — Только слышала от Эргоу из мастерской, что он несколько раз видел дядю рано утром, и всякий раз тот будто бы только-только возвращался.
Тут она нарочно добавила:
— Тётушка, а что, с дядей что-то неладно?
Ли Цзиньхуа немного подумала. Дома у неё и старики, и ребёнок — самой отлучаться надолго никак нельзя. Не лучше ли попросить Чжэньнян присмотреть за Ли Цзиньцаем?
И потому она сказала прямо:
— Про ту грязную историю в Сучжоу ты и так знаешь, скрывать от тебя не стану. По правде сказать, за это время твой дядя только два раза ночевал дома. И один из этих двух разов ещё и ушёл в тот же вечер. Так что слова Эргоу выглядят очень подозрительно. Сделаем так: ты немного за ним приглядывай. Если это повторится ещё раз, я тоже не из тех, кого можно безнаказанно обижать.
При этих словах её лицо словно подёрнулось инеем.
— Хорошо, тётушка, не тревожьтесь, я прослежу. Только вы тоже не принимайте всё слишком близко к сердцу. На вас ведь Шестой дедушка и Жунь-гэ держатся, — мягко сказала Чжэньнян.
— Я знаю, — кивнула Ли Цзиньхуа. — Твоя мать мне говорила: если сердце мужчины при тебе, он и сам будет о тебе думать и заботиться. А если не при тебе — насильно всё равно не удержишь. Помню, после той сучжоуской истории мне сперва казалось, будто небо рухнуло. Но после того раза я всё же многое передумала и кое-что поняла.
Лицо у неё всё ещё было нерадостное, но голос звучал уже спокойно.
Услышав это, Чжэньнян вздохнула свободнее.
Выходило, не зря она раньше осторожно, окольными намёками, добилась того, чтобы тётушка заранее узнала о сучжоуской измене Ли Цзиньцая — о том, как он за спиной жены собирался взять другую. Пусть в итоге тётушка его и простила, но доверять ему по-прежнему уже не могла.
Это было своего рода прививкой против будущего удара.
Теперь, даже если на этот раз всё вскроется, потрясение для тётушки Цзиньхуа, вероятно, будет уже не таким сокрушительным.
От этой мысли Чжэньнян стало заметно спокойнее.
Вскоре Ли Цзиньхуа попрощалась. Сначала она собиралась заехать в главный дом старшей ветви, а потом уже вернуться в Личжуан.
После Дунчжи пришла уже настоящая зимняя стужа.
Впрочем, в Хуэйчжоу снегов почти не бывало: за всю зиму выпадало от силы два-три раза. Зато зимние дожди пробирали до костей, а сырой, липкий холод въедался в тело особенно тяжело.
А уж ночной дождь и вовсе словно нагонял в воздух ещё больше зябкой, мрачной стужи.
Проснувшись утром, Чжэньнян сразу почувствовала, как в носу неприятно щиплет от холода. Она несколько раз чихнула, и голова тут же стала тяжёлой, мутной. Похоже, она всё-таки простудилась.
Одевшись, она поднялась с постели и хотела сходить на кухню за горячей водой, чтобы подышать паром, прогреть нос.
Но едва вышла из комнаты во двор, как услышала, что калитка тихо скрипнула, а снаружи доносится приглушённый разговор.
Было раннее утро, кругом стояла тишина, и потому, хотя говорили негромко, Чжэньнян всё слышала ясно. Это её невестка, кажется, с кем-то беседовала у ворот.
— Люнян, не сердись на мать. Она у тебя женщина бестолковая. А твои два брата для неё — свет в окошке, самое сердце. К тому же все эти годы семья жила в бедности, и она так и не смогла подыскать им жён. Оттого и чувствует вину перед сыновьями, вот и держит их ближе к себе, оберегает сильнее, чем надо, — говорил старческий голос.
Чжэньнян узнала его: это, должно быть, старая тётушка по линии невестки.
— Тётушка, не то чтобы у меня сердце чёрствое и я мать бросаю, — всхлипывая, отвечала невестка Ду. — Вы же сами видели, как она со мной обошлась. Ей бы только спихнуть всю эту беду на меня, чтобы братья сухими из воды вышли. Но ведь я тоже её дочь, родная! А теперь мой муж каждый день сидит на маслобойне и возвращает людям деньги. То и дело ещё кто-нибудь приходит скандалить. Если бы не уважение к семье Ли, кто знает, до чего бы всё дошло. Мастерскую угольных печей мы уже продали, все деньги, что сумели скопить, туда ухнули. И теперь не только свекровь, у которой и без того нрав тяжёлый, — даже Чжэнлян, всегда такой мягкий, и тот теперь не смотрит на меня по-доброму. Я дома и слова громче сказать не смею, как бы не прогневить свекровь, чтобы она не велела мужу со мной развестись. По правде, если бы меня и правда выгнали, я бы, наверное, смирилась: сама виновата, что навлекла на дом такую беду. Но как бы там ни было, я не могу оставить Сяогуаня. Тётушка, скажите моей матери, пусть хоть немного подумает и обо мне. Мне сейчас тоже очень нелегко…
— Эх, знаю, знаю, — тяжело вздохнула старуха. — Только ведь твоя мать теперь совсем одна. А эти два её бессовестных сына ещё и деньги увели. Ей самой теперь тоже несладко приходится.
— Несладко — всё равно жить надо, — с безжизненной усталостью проговорила невестка Ду. — Ладно, тётушка, не буду больше вас задерживать. Скоро в доме начнут вставать, а мне ещё завтрак готовить. Вот тут немного ломаного серебра — возьмите, отдайте матери. Если будет экономить, на какое-то время ей хватит. И впредь, если у меня заведутся хоть какие-то деньги, я тоже буду ей передавать. Только видеть её сейчас я пока не хочу. А вас попрошу, присмотрите за ней немного.
— Хорошо, хорошо, не тревожься, — ответила та, принимая серебро. — Мне не трудно: лишний раз зайти — делов-то, всего несколько шагов.
Про себя старуха лишь вздохнула.
Её старшая племянница сама навлекла беду на собственную голову и совсем остудила сердце этой девочки, Люнян. Теперь, если уж и возвращать её расположение, то только понемногу. Хорошо ещё, что в Люнян осталось хоть какое-то дочернее почтение, уж всяко больше, чем в двух её братьях.
А если подумать, той её старшей племяннице ещё повезло — дочь у неё всё же не совсем без совести.
— Идите осторожно, тётушка, — сказала невестка Ду.
На этом разговор закончился. Поняв, что невестка сейчас войдёт в дом, Чжэньнян поспешно отступила на несколько шагов и скрылась обратно в комнате.
Она не хотела, чтобы невестка узнала, что весь разговор был ею услышан. Иначе той стало бы неловко.
Сейчас ей и правда жилось тяжело. С одной стороны — матушка Шэнь, с её крутым нравом; с другой — история с отравлением тунговым маслом. В доме и без того ни у кого не было хорошего настроения, так что и лица к невестке все поворачивали мрачные.
Впрочем, стоит только беде миновать, стоит маслобойне снова заработать как прежде, и это пятно постепенно сойдёт на нет.
Семья всё равно остаётся семьёй, дальше им жить под одной крышей.
Оставалось только надеяться, что после всего случившегося госпожа Шэнь усвоит урок: перестанет загонять дочь в угол и хоть немного оставит путь к отступлению и для неё, и для самой себя.
Чжэньнян ещё размышляла об этом, когда в ворота снова постучали.
Невестка Ду ещё не успела далеко уйти и потому обернулась открыть.
— Молодая госпожа, Чжэньнян дома? — раздался голос управляющего Чжэна.
Услышав его, Чжэньнян поспешно вышла:
— Управляющий Чжэн, так рано? Что случилось?
Лицо у него было белое как бумага, а на лбу, несмотря на холод, выступил пот.
— Чжэнь-гунян, беда! — выдохнул он. — Партию товаров из меняльной лавки «Хуэйюань» задержали при выходе в море, и наша тушь тоже оказалась среди этого груза. Из Чжоушаня прибыл господин-цяньху из Цзиньивэй1, он ведёт расследование по делу о связях вашей семьи с морскими разбойниками. Старшая госпожа велела вам немедленно идти туда.
— Хорошо, сейчас иду, — ответила Чжэньнян, и лицо её сразу напряглось.
А про себя она лишь холодно усмехнулась.
Ещё вчера она сама вместе с госпожой Сюй осматривала ту самую партию туши семьи Ли: весь товар спокойно лежал на складе «Хуэйюаня». Неужели за одну ночь он успел отрастить крылья и улететь в море?
Значит, Ли Цзиньцай наконец сделал ход.Она так долго его ждала, что, казалось, и цветы успели отцвести.
- Чжоушань (舟山 / Zhōushān) – прибрежный район и архипелаг у восточного побережья Китая, важный для морской торговли и контроля над морскими путями.
Цяньху, командир «тысячи» (千户 / qiānhù) – должностное военное лицо; офицер или командир, прибывший с расследованием из Цзиньивэй («Стража в парчовых одеждах» – тайная императорская служба эпохи Мин, сочетавшая функции охраны, слежки, дознания и политического сыска).
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
