Линь Дунци снова поднесла чашку чая и сказала:
— Да-гэ, не суди нас строго, мы же как обезьянки, просто озорничаем.
Линь Цзиньлоу с хлопком поставил чашку на столик-кан и холодно произнес:
— Повторяю в последний раз: Сянлань — мой человек, и впредь вам лучше проявлять к ней уважение. Если еще раз пройдут какие-то кривотолки, не взыщите — пощады не будет. Сегодня я лишь высек слуг, но в следующий раз побью вас самих, и в крайнем случае, закончив, я сам приду к дедушке за наказанием. Сегодня ваш гэгэ прощает вас, считая, что вы еще малы и неразумны, и сохраняет вам лицо. — Увидев, как троица понурила головы и ссутулила плечи, он прикрикнул: — Все слышали?!
Тин, Лин и Сю вздрогнули от испуга и поспешно закивали.
Линь Цзиньлоу хмыкнул:
— Раз поняли, то проваливайте!
Те трое, словно получив великое помилование, вскочили и поспешили к выходу.
Линь Цзиньлоу добавил:
— Погоди, Сяо Сань-эр, не уходи, ступай за мной.
Линь Цзиньтин поспешил следом за Линь Цзиньлоу в спальню. Линь Цзиньлоу сел и сказал:
— Ты недавно говорил мне о Хань Гуанъе. Я размышлял об этом несколько дней: сейчас есть вакансия бацзуна восьмого ранга. Доходов там немного, но жалование платить будут.
Линь Цзиньтин поспешно ответил:
— Он, конечно, будет рад. И отец, и сын Хань знают, как трудно сейчас найти место. Хань Гуанъе едва знает грамоту, но он сметлив и умеет вести дела. Получить сразу чин восьмого ранга — он должен быть доволен.
Линь Цзиньлоу усмехнулся:
— Сметлив, ничего не скажешь — знает, через кого искать подход.
— Он умолял меня несколько раз, я просто не смог отвязаться, — пояснил Линь Цзиньтин. — Мне стало его жаль. Если он не справится со службой, Да-гэ, просто вышвырни его.
Линь Цзиньлоу продолжил:
— Слышал, ты в последнее время забросил книги и целыми днями якшаешься с «детьми в шелковых штанах»1. Если не хочешь сдавать государственные экзамены, лучше я куплю тебе должность. Будешь занимать какое-нибудь доходное и важное место — это тоже верный путь.
Линь Цзиньтин покачал головой:
— Ну уж нет. В чтении книг и написании сочинений у меня хоть какие-то навыки есть, а в махании копьем да палкой я ничего не смыслю. Дедушка все еще надеется, что я получу степень цзюйжэня.
Услышав это, Линь Цзиньлоу рассмеялся:
— С твоим-то вечным желанием «есть, пить и ждать смерти»? Если ты и правда выдержишь экзамен на цзюйжэня, семье Линь придется открыть зал предков для жертвоприношений и покрыть статую Будды золотом. Дедушка на радостях еще лет двадцать проживет.
Линь Цзиньтин понурил голову:
— Но ведь на сюцая я сдал! Когда И Фэй был здесь, я тоже каждый день «подвешивал себя за волосы и колол бедро шилом»2, и лишь недавно расслабился. Послезавтра же вернусь в академию и продолжу учиться.
— Если не выйдет, можно попробовать договориться с экзаменаторами, — сказал Линь Цзиньлоу. — Прошлым летом главным экзаменатором был сокурсник моего а-де.
Линь Цзиньтин покачал головой:
— Попробую-ка я еще разок. — Он вскинул глаза на Линь Цзиньлоу, хотел спросить про Сянлань, его губы дрогнули, но в итоге он так и не осмелился открыть рот.
Выйдя из дома, Линь Цзиньтин увидел Шу Жань во дворе и подошел к ней:
— Шу Жань-цзецзе, хлопочешь?
Шу Жань с улыбкой ответила:
— Вижу, бальзамин красиво расцвел, хочу сорвать несколько цветков, чтобы покрасить ногти.
Убедившись, что никого нет рядом, Линь Цзиньтин осведомился:
— Милая цзецзе, скажи мне поскорее, что это за история с Сянлань в покоях моего брата?
— Как она сюда попала — неведомо, — ответила Шу Жань. — Третий гунцзы, разузнайте сами.
Линь Цзиньтин, расплывшись в улыбке, произнес:
— Добрая цзецзе, ты же «уши, слышащие по ветру» в павильоне Чжичунь. Если ты не знаешь, то кто знает?
Шу Жань прикрыла рот ладонью и рассмеялась:
— Не надо «надевать на меня высокую шапку», про ее дела я и правда ничего не знаю. Просто в тот день Да-е велел прибрать в комнате, принести одежду и украшения — тогда-то мы и поняли, что в доме появится новый человек. — Сказав это, она вздохнула: — Этой Сянлань на самом деле… нелегко приходится. В первый же день, как пришла, получила побои от Да-е. Я видела своими глазами: она будто не очень-то и рада.
Линь Цзиньтин опешил, а затем презрительно усмехнулся:
— Брат И Фэй лишился положения, и она тут же прикинулась «чистой и непорочной девой-героиней», оттолкнув его ногой. Ей с таким трудом удалось прибиться к моему брату, «ухватиться за такое большое дерево»! Впереди бесконечное богатство и слава — чему тут быть нерадой!
Шу Жань с укоризной взглянула на Линь Цзиньтиня:
— Мой третий гунцзы, разве вы не видели, в какой ярости был Да-е? Помолчите лучше.
Линь Цзиньтин потер шею и с сомнением спросил:
— Неужели Да-гэ и правда ею очарован? Настолько дорожит ею?
Поскольку Линь Цзиньтин был человеком искренним и открытым, и они были в добрых отношениях, Шу Жань решила его предостеречь. Оглядевшись по сторонам, она прошептала:
— Очарован он или нет, я не знаю. Но я знаю одно: кроме Чжао Юэчань, не было еще женщины, которой хватило бы способностей жить в главных покоях! Всех женщин, которых Да-е брал в дом, он селил во флигелях, а эту — нарочно поселил рядом с собой. Третий гунцзы, вы с Да-е всегда были дружны, так что не вздумайте в этом деле глупить. Впредь будьте почтительны с Сянлань, от этого вреда не будет.
Линь Цзиньтин широко раскрыл глаза и пробормотал:
— Да не может быть… Ох, матушки мои, эта женщина — истинное бедствие.
Шу Жань усмехнулась:
— О чем вы беспокоитесь? Каких только бедствий Да-е не видывал? Любая ему надоедает через три-пять дней. — С легким смешком она удалилась.
А Сянлань, вернувшись в восточную малую комнату, снова оперлась на подоконник и застыла, глядя на улицу. Стояла середина лета, во дворе павильона Чжичунь высилась альпийская горка с изящными камнями, заросшая редкими цветами и травами. Плелись лианы, колыхались зеленые ленты зелени. Пышно цвели всевозможные орхидеи, каждая — размером с чайную чашу, источая аромат и красуясь яркими лепестками. Рядом белели, словно чистый снег, магнолии, и повсюду мелкими звездами рассыпались розы, создавая удивительно чарующую картину.
- дети в шелковых штанах, питающиеся жирным мясом и зерном (膏粱纨袴, gāo liáng wán kù) — образное выражение, описывающее детей из богатых семей, проводящих жизнь в праздности. ↩︎
- подвешивать за волосы к балке и колоть бедро шилом (悬梁刺股, xuán liáng cì gǔ) — идиома об упорстве в учении, отсылающая к историям о древних ученых, которые истязали себя, чтобы не заснуть над книгами. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
