Линь Цзиньлоу оттолкнул Хуамэй и, нахмурившись, спросил:
— Почему на твоем лице столько белил и румян?
Хуамэй опешила, но тут же расплылась в улыбке:
— Я всегда любила косметику, привыкла уже. Без нее будто сама не своя.
С этими словами она снова прильнула к нему, полуобнажив грудь и бросая томные взгляды. Одной рукой она развязала юбку, открывая длинные стройные ноги, а другую запустила ему под одежду, лаская.
Линь Цзиньлоу это нравилось. Он сжал талию Хуамэй, но, взглянув на ее густо накрашенное лицо, тут же помрачнел. Раздраженно махнув рукой, он произнес:
— Ступай, ступай, умойся. Есть ведь слова: «Лотос выходит из чистой воды, природная красота не требует резьбы»1. А от всей этой мазни на лице только в глазах рябит.
Хуамэй, однако, продолжала сидеть на коленях Линь Цзиньлоу, не шевелясь.
— Цыц! Сказал же — иди умойся. Чего сидишь? Живо, живо! Умоешься, тогда и возвращайся прислуживать.
Хуамэй пришлось медленно подняться. Шлепая расшитыми туфлями, она нехотя побрела к подставке для таза. Одежда на ней была легкая, но ладони покрылись холодным потом. Больше всего на свете она не хотела снимать макияж перед Линь Цзиньлоу. С тех пор как она начала укладывать волосы по-взрослому, она научилась искусно прихорашиваться: подводить брови сурьмой, белить лицо жасминовой пудрой и подкрашивать губы румянами. Перед зеркалом она часто проводила по целому часу. Хуамэй казалось, что в этом нарядном облике она выглядит куда ярче и привлекательнее, чем без прикрас. Слои ароматной пудры скрывали все изъяны ее лица. Постепенно она привыкла и уже не смела показываться на людях без косметики. Рядом с Линь Цзиньлоу она красилась еще гуще и никогда не умывалась. К счастью, он обычно приходил поздно вечером, и при тусклом свете свечей ничего не было заметно. Она и не знала, почему сегодня он вдруг спросил об этом.
Хуамэй опустила руки в таз, но медлила, не решаясь плеснуть водой в лицо. Линь Цзиньлоу был из тех ветреных повес, что ценят женскую красоту, и если он увидит ее без прикрас, она могла лишиться его расположения.
Она обернулась и натянуто улыбнулась:
— Вода в тазу остыла, я велю служанкам поменять. Давайте сначала выпьем и закусим, а когда придет время ложиться, я тогда и умоюсь.
Линь Цзиньлоу замер с кубком в руке и поднял на нее глаза:
— В чем дело? Боишься умыться? Неужто под белилами на твоем лице скрывается что-то непотребное?
Хуамэй побледнела и выдавила смешок:
— Вовсе нет. Что вы такое говорите, да-е, разве может на моем лице быть что-то непотребное?
— Так почему не умоешься? Глядеть на твое размалеванное лицо — одна досада.
— Да-е, вы же сами хвалили цвет моих румян… Хорошо, хорошо, сейчас умоюсь…
Увидев, как Линь Цзиньлоу вскинул брови, Хуамэй оробела и не посмела больше спорить. Она принялась умываться. Только Сицюэ прикрыла ее ворот большим полотенцем, как в дверь постучали. Шу Жань стояла на пороге и, собравшись с духом, произнесла:
— Да-е, только что от старого господина прислали человека. Велели передать, чтобы завтра в полдень да-е разделил с ним трапезу.
Линь Цзиньлоу опешил и потер нос. Он подумал о том, что его дед редко покидает свои покои и даже визиты внуков с приветствиями его утомляют. Если бы до него не дошли какие-то слухи, он бы не позвал его. Но в последнее время он вроде не делал ничего из ряда вон выходящего… Единственным человеком в доме, которого он опасался, был Линь Чжаосян. Старик словно видел его насквозь. Хоть он и состарился, но все еще был подобен могучему тигру. Пусть он часто дремал, но по-прежнему твердо держал в руках бразды правления семьей Линь, и ни одно его решение не было ошибочным. Линь Цзиньлоу испытывал к нему глубокое почтение и страх.
Пока он раздумывал, Шу Жань снова заговорила:
— Докладываю да-е, Луань-эр нездоровится. Весь горит, начал бредить. Боюсь, до завтрашнего утра не дотянет, надо бы сейчас позвать лекаря.
В комнате на мгновение воцарилась тишина. Шу Жань, крепко сжав кулаки и опустив голову, ждала ответа. Линь Цзиньлоу наконец произнес:
— Ступай, позови. Возьми жетон и пригласи лекаря из аптеки Цзианьтан. Пусть старая момо проведет его через боковую калитку.
Шу Жань поклонилась и ушла.
Линь Цзиньлоу бросил палочки на стол и проворчал:
— Что дома, что на службе — ни минуты покоя.
Видя, что Хуамэй все еще медлит с умыванием, он совсем рассердился. Она стала ему окончательно неприятна. Он встал, толкнул дверь и вернулся в главные покои.
Ляньсинь уже получила весточку от Сицюэ, что Линь Цзиньлоу останется на ночь у Хуамэй, и никак не ожидала его возвращения. Увидев, что осталось лишь полчайника теплой воды, она бросилась на кухню греть новую. Нуаньюэ подскочила первой, перехватив обязанность помогать Линь Цзиньлоу переодеться. Жу Шуан принялась стелить постель, а Тин Лань с несколькими девочками-служанками отправилась готовить принадлежности для умывания.
Линь Цзиньлоу то ворчал, что вода слишком горячая, то жаловался, что чай остыл, то ругал Нуаньюэ за глупость, потому что она не могла расстегнуть пряжку на поясе. Служанки в комнате притихли, словно цикады в холода2, боясь даже вздохнуть. Линь Цзиньлоу в конце концов махнул рукой:
— Прочь, прочь! Все убирайтесь с глаз моих!
Служанки, словно получив великое помилование, поспешно разошлись.
Линь Цзиньлоу повалился на кровать. Мысль о встрече с Линь Чжаосяном не давала ему покоя. Он думал было скрыться в управе, чтобы избежать разговора, но, представив гнев деда, понял: если что-то случится, ему и собственной жизни не хватит, чтобы искупить вину. Он ворочался с боку на бок, становясь все мрачнее. Выругавшись сквозь зубы, он резко сел. Ему не хотелось звать служанок, поэтому он сам быстро натянул одежду и вышел вон. Дежурившая в переходе момо тут же подошла и спросила:
— Куда же вы направляетесь, да-е?
- «Лотос выходит из чистой воды, природная красота не требует резьбы» (清水出芙蓉，天然去雕饰, qīngshuǐ chū fúróng, tiānrán qù diāoshì) — цитата из стихотворения Ли Бо, прославляющая естественность. ↩︎
- «Молчать как цикада в холода» (噤若寒蝉, jìn ruò hán chán) — китайская идиома, означающая полное молчание из страха или трепета перед кем-то. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
