Эти слова были чистой правдой, и лица у всех смягчились, воцарилось молчание.
Сянлань продолжила:
— Для таких, как мы, предел мечтаний — это в конце концов стать всего лишь инян… — Она говорила, внимательно наблюдая за ними. На лице Луань-эр промелькнула насмешка, Хуамэй скрывала тоску, а Ин-гэ медленно кивнула. Сянлань добавила: — Сейчас да-е1 ценит меня, но разве кого-то из вас, цзецзе, он не ценил прежде? Да-е известен своим непостоянством. Сегодня я в фаворе, а завтра, возможно, появится кто-то новый, и мне придется отступить на расстояние полета стрелы2. На самом деле мы все в одной лодке, так зачем вам, цзецзе, изводить меня?
Эти слова задели всех за живое. Ин-гэ протяжно вздохнула, Луань-эр фыркнула, а Хуамэй пристально уставилась на Сянлань, и в ее глазах лихорадочно блеснула какая-то мысль. Она не раз внимательно присматривалась к Сянлань, зная, как та красива и как ее облик внушает невольное сочувствие, но сегодня Сянлань сидела прямо и с достоинством, и в ее позе чувствовалась скрытая сила, разительно отличавшаяся от ее привычной слабости.
Сянлань слегка приподняла голову, встретившись взглядом с Хуамэй. Та вдруг прыснула со смеху и, небрежно рассматривая свои ногти, протянула:
— Что за представление ты разыгрываешь, мэймэй? Во-первых, мы тебя вовсе не обижали. Во-вторых, сейчас ты — любимица да-е, а та «новая» — лишь призрачная тень. Мне кажется, ты, Сянлань-мэймэй, родилась под счастливой звездой. С такой поддержкой от да-е ты, чего доброго, на всю жизнь в главных покоях и останешься!
Луань-эр уже готова была сменить гнев на милость, но, услышав слова Хуамэй, снова холодно усмехнулась.
Сянлань видела Луань-эр насквозь — та была простодушной, все ее чувства читались на лице, и опасаться ее не стоило. Совсем другое дело — Хуамэй, хитрая и расчетливая. Услышав ее слова, Сянлань улыбнулась:
— Откуда у меня такое счастье? Я лишь пользуюсь тем, что в новинку. Хотя мы все принадлежим да-е, Хуамэй-цзецзе сейчас — законная и-найнай, у тебя есть опора в лице родных, отец и братья всегда защитят. О Луань-эр и говорить нечего, ее двоюродная сестра — доверенное лицо да-е. А мои родители — простые, бесхитростные люди, куда им до ваших семей. К тому же вы, цзецзе, великолепны во всем: в музыке и пении, в рукоделии, вы нежны, заботливы и умеете угадывать чужие желания. Я же не владею инструментами, шью грубо, да и речами сладкими ублажать не обучена. Сейчас я лишь кажусь окруженной блеском, но будь я и впрямь в таком почете, вряд ли меня стали бы пороть. У меня нет желания соперничать, я лишь хочу спокойно прожить свои дни. Если не верите моим словам, то впредь, когда да-е будет дома, приходите в главные покои — скажете, что это я вас пригласила.
Эти слова заставили сердца Хуамэй, Луань-эр и Ин-гэ учащенно забиться. Когда Линь Цзиньлоу возвращался в поместье, он бывал либо в кабинете, либо в главных покоях, и им никак не удавалось к нему приблизиться. Если бы они не подкарауливали его у ворот Чуйхуамэнь, то вряд ли вообще смогли бы увидеться. А если появится возможность входить в главные покои, они станут видеться с ним чаще, и, глядишь, удача повернется к ним лицом. Даже если случая не представится, да-е будет чаще их видеть и не забудет о них.
Услышав это, Хуамэй тут же подняла чашу с чаем и поднесла ее Сянлань. На ее лице расплылась подобострастная улыбка:
— Добрая мэймэй, я и не знала о твоем искреннем расположении. Все, что я наговорила, — сплошная нелепица, язык мой — враг мой! Ты человек великодушный, не стоит держать на меня обиду. Позволь мне этим чаем, словно вином, просить у тебя прощения.
Сянлань в душе лишь усмехнулась. Она подняла свою чашку, принимая жест Хуамэй. Взгляды их встретились и скрестились. Спустя мгновение Сянлань едва заметно улыбнулась и пригубила чай, в то время как Хуамэй осушила свою чашу до дна.
В душе Луань-эр бушевали чувства, но она лишь холодно заметила:
— Будем надеяться, Сянлань-мэймэй не только на словах так щедра, и не передумает потом. Раньше, когда нам доводилось общаться, мэймэй казалась мне женщиной суровой, которая и крупицы своего не уступит!
Сянлань рассмеялась:
— Я рассудительна, но не позволю собой помыкать. Если Луань-эр-цзецзе с самого начала пытается меня принизить, то, как бы я ни желала дружбы, мне приходится прежде всего заботиться о собственном достоинстве. Повторюсь: я лишь хочу жить в покое.
Ин-гэ с улыбкой вставила:
— Раньше мы просто не знали, какая Сянлань-мэймэй на самом деле. Теперь, когда мы все обсудили, недопонимания исчезли, и мы будем жить в мире и согласии.
Хуамэй поспешно поддакнула ей и перевела разговор на другое. На первый взгляд казалось, что между ними воцарилась полная гармония.
Сянлань лишь улыбалась, изредка вставляя слово в общий разговор. Она завела эту речь по двум причинам. Во-первых, теперь Хуамэй и остальные будут в ней нуждаться, и в будущем, по крайней мере, перестанут накидываться на нее, словно бойцовые петухи, отравляя жизнь. Во-вторых, их присутствие в главных покоях послужит своего рода преградой между ней и Линь Цзиньлоу. Глядишь, в нем проснется былая страсть к кому-то из них, и тогда Сянлань, возможно, обретет долгожданное уединение.
Сянлань отвернулась. Небо было высоким, облака — редкими, а половина озера поросла лотосами. И хотя осенний ветер становился все холоднее, зелень еще не утратила своей сочности. Сяо Цзюань и еще несколько служанок столпились на крытой галерее, наблюдая за птицей, купающейся в клетке. Со сцены все еще доносилось тягучее пение. Сянлань плотнее запахнула одежду — из-за вечной погони за выгодой женщины в этих задних покоях никогда не перестанут строить козни. Ей и не нужно открывать им душу, достаточно соблюдать видимость приличий.
С тех пор как она вернулась в дом Линь, она противилась всему, что было с ним связано. Теперь пришло время изменить тактику.
- да-е (大爷, dàyé) — уважительное обращение к господину или старшему сыну в семье. ↩︎
- на расстояние полета стрелы (退一射之地, tuì yī shè zhī dì) — образное выражение, означающее уступить первенство или признать чье-то превосходство. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
