Сянлань полуприкрыла глаза.
Хуамэй, рыдая, заговорила:
— Мэймэй говорила мне, что ты вошла в это поместье не по своей воле, а лишь потому, что господин тебя принудил. В твоём сердце всегда жила ненависть к господину, и ты в каждом сне видела, как покидаешь эти стены. Но теперь, когда господин относится к тебе со всей добротой… пусть на днях он едва не задушил тебя, тебе следовало бы помнить о его чувствах! К чему же прибегать к таким подлым средствам!
Цинь-ши задрожала всем телом от ярости, а лицо её сделалось мрачнее тучи.
Сянлань поспешно опустилась на колени и сказала:
— Госпожа, прошу вас, рассудите здраво. В эту комнату вхожу не я одна. Другие важные служанки, гунян и даже Мэй-инян бывали здесь. Как же это доказывает, что талисман подложила именно я?
Хозяйка Чанфа шагнула вперед и, уперев руки в бока, заявила:
— Ты ещё смеешь пререкаться! Ты живёшь в этой комнате, а разве Мэй-инян или Ингэ-гунян, заходя в спальню, могут просто так касаться подушки, на которой спит господин? Служанки стелют постель, но кто из них посмел бы затаить такое зло: Ляньсинь, Тин Лань, Жу Шуан, Нуаньюэ или Чунь Лин? Тьфу! Только ты, с твоим порочным видом, смазливая и кокетливая девка, умеешь лишь людей искушать. Господин тебя возвысил, а ты, находиться посреди счастья и не знать своего счастья1, оказалась настолько гнилой душой, что из затаённой обиды на господина пошла на такую низость! Госпожа, прикажите немедля увести её, раздеть и жестоко высечь палками. То, что она здесь стоит на коленях, только пол оскверняет!
Видя, как лицо Цинь-ши наливается багровым гневом, Сянлань со слезами на глазах промолвила:
— Я не смею утверждать, что я совершенно чиста, но вы, госпожа, всегда были великодушны и рассудительны. Прошу вас, подумайте: всё, что я делаю в поместье изо дня в день, видят другие служанки. Даже когда приходила Цуй Даогу, я с ней не виделась. На днях я ходила домой, но и тогда за мной постоянно присматривали. Где бы я взяла такой пагубный талисман? Это первое. Второе: пусть я молода и неразумна, и у нас с господином бывали размолвки, но он добр ко мне. Какой мне прок вредить ему? Третье: господин выделяет меня среди прочих, и за моей спиной многие злословят. Кто знает, не подстроил ли это кто-то из ненависти или зависти, чтобы оговорить меня.
После этих слов, хоть лицо Цинь-ши и оставалось суровым, она обвела взглядом стоящих вокруг служанок — было видно, что доводы Сянлань подействовали на неё.
Нуаньюэ, почуяв неладное, поспешно упала на колени:
— Госпожа, позвольте сказать. Несколько дней назад я краем глаза видела, как гунян что-то зашивала в подушку. Тогда я не придала этому значения, не думала… не думала, что это окажется… — Она вытерла лицо рукавом, тайком мазнув по глазам маслом османтуса, и тут же залилась слезами.
Услышав это, Цинь-ши вновь побледнела и, указывая на Сянлань пальцем, разразилась бранью:
— Ах ты, низкая тварь, своими чарами сбивающая с пути! Ты ещё смеешь лгать и дурачить господ! Есть свидетельница того, что ты сделала, а ты всё упираешься. Какая дерзость! А ну, вон её отсюда!
Пожилые служанки бросились вперед, чтобы схватить Сянлань и вытащить наружу. Сянлань упрямо выкрикнула:
— Молю госпожу о правосудии! Если это сделала я, пусть я буду поражена пятью ударами небесного грома2 и умру мучительной смертью! Прошу вас, докопайтесь до истины. Моя обида — пустяк, но если отпустить истинного виновника и позволить этому подлому семени остаться подле господина, что будет, если в будущем он погубит его?
Сердце Цинь-ши будто жарилось на огне — в нём смешались гнев и ярость. Услышав слова Сянлань, она попыталась унять пылающий в горле огонь.
У-мама тут же прикрикнула на служанок, велев им остановиться, и, подойдя ближе, прошептала:
— Госпожа, в её словах есть смысл. Если мы накажем невинную, а злодей останется в доме, мы и не узнаем потом, от чьей руки погибнем.
Цинь-ши на миг закрыла глаза, а когда открыла их, взгляд её стал ясным и спокойным. Помолчав, она спросила:
— Ты говоришь, что это не твоих рук дело, но есть ли у тебя доказательства? И если не ты, то кто?
Сянлань резко повернула голову и, впившись взглядом в Нуаньюэ, спросила:
— Ты говоришь, видела, как я зашивала подушку? При каких обстоятельствах это было? Видел ли кто-то ещё вместе с тобой?
В сердце Нуаньюэ шевельнулась тревога. Она искоса глянула на Хуамэй, но та лишь сидела рядом, закрыв лицо руками и жалобно плача. Нуаньюэ собралась с духом и, придерживаясь заранее заготовленной лжи, ответила:
— Это было три дня назад. Помню, утром, когда господин ушёл на тренировку, я принесла в комнату курительные лепешки. Оставив их на столе снаружи, я заглянула за ширму и увидела Сянлань, зашивающую подушку у изголовья кровати. Кроме нас двоих в комнате никого не было.
Сянлань вскинула брови. В тот день она и правда сидела на кровати с рукоделием. Она понимала, что слова Нуаньюэ — заговор, и не поддалась панике, но Нуаньюэ врала так складно и подробно, что опровергнуть её было трудно, а других свидетелей её невиновности не было…
Она задумалась и про себя отметила: «Чудесно. То, что никто другой не видел, даже лучше — значит, никто не подтвердит, что слова Нуаньюэ правдивы». Она холодно усмехнулась:
— Нуаньюэ, складно же ты врешь. В то утро меня и вовсе не было в комнате. За домом расцвели хризантемы, и я ушла ими любоваться…
Не успела она договорить, как сзади раздался голос:
— Госпожа, Сянлань говорит правду. В тот день я сопровождала её в саду!
Сянлань резко обернулась. Сяо Цзюань, выпрямив спину, стояла на коленях:
— В то утро я была с ней. Сянлань долго смотрела на цветы и не проронила ни слова.
Сказав это, она бросила взгляд на Сянлань и склонила голову.
- находиться посреди счастья и не знать своего счастья (身在福中不知福, shēn zài fú zhōng bù zhī fú) — китайское образное выражение, означающее неспособность человека оценить удачу или благополучные обстоятельства, в которых он находится. ↩︎
- быть пораженным пятью ударами небесного грома (天打五雷轰, tiān dǎ wǔ léi hōng) — тяжелая клятва, призывающая высшие силы покарать лжеца самой страшной и позорной смертью. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
