Цао Лихуань обладала характером, подобным горящим углям: лицо её мгновенно налилось багрянцем, и она уже готова была взорваться. Линь Дунци с улыбкой произнесла:
— Цветы эти и впрямь хороши, но сейчас мы носим траур по прабабушке, так что ни красное, ни фиолетовое надевать нельзя. Мы ценим твою доброту, Хуань-цзецзе. К тому же ты скоро выходишь замуж, так что оставь эти красивые цветы себе, будешь носить.
Линь Дунсю, заметив, что Линь Дунци пытается дать Цао Лихуань возможность спуститься по ступеням1, хмыкнула, но тут же отвернулась и заговорила с Сун Таньчай, на этот раз ласково:
— Таньчай-цзецзе, если уж говорить о диковинных и красивых дворцовых цветах, то у меня есть несколько штук. В траур по прабабушке их не наденешь, только пыль собирают, так что я велю прислать их тебе. Там есть один цвета нежного лотоса, он как раз под твой сегодняшний наряд подойдёт.
Сун Таньчай с улыбкой ответила:
— Мне не следовало бы отказываться от доброты Вань-цзецзе, но я не большая любительница всех этих цветов да румян, так что оставь их лучше себе, цзецзе.
Линь Дунсю радушно промолвила:
— К чему эти церемонии между нами? Даже если не любишь — оставь, когда-нибудь да пригодятся.
Линь Дунлин тут же поспешила вставить:
— У меня тоже есть цветы: и из многослойного газа, и из шёлка, и из атласа, а сердцевины у них инкрустированы агатами да хрусталём, красота неописуемая! Их делал самый знаменитый мастер в Цзиньлине. Таньчай-мэймэй, бери и мои тоже, я велю Дяньси прислать их тебе чуть позже.
Эти слова ещё сильнее раззадорили гнев Цао Лихуань. «Я — настоящая родственница, бяо-сяоцзе семьи Линь, а Сун Таньчай кто такая? Всего лишь дочь сестры госпожи из второй ветви, да ещё и из разорившейся семейки, — злобно думала она. — Посмотрите на это убогое платье, ткань-то, может, и хороша, да бог весть сколько лет её уже носят. Линь Дунвань и Линь Дунлин просто невыносимы: нарочно превозносят эту „замерзшую мышку“ из семьи Сун, лишь бы мне досадить!» В гневе её слова были полны копий и дубин:
— Повезло же тебе, Таньчай-мэймэй, сразу две цзецзе наперебой дарят тебе цветы. Зачем же отказываться? Это ведь не я — ко мне относятся с небрежением, я сама предлагаю, а они ещё и нос воротят. А ты даром получаешь и брать не хочешь, люди ведь и за дурочку принять могут.
Линь Дунлин тут же парировала:
— Мы дарим, потому что нам так хочется, тебе-то какое дело? Ты лучше за своими цветами да вещами приглядывай, чтобы потом опять воров не выискивала и пощёчины мне не раздавала. Я особа нежная, не чета всяким дикаркам, что растут как сорняк и распускают руки, — моих костей на твои кулаки не хватит.
Линь Дунсю притворно изумилась, прикрыв рот платочком:
— Лин-цзецзе, тебя ударили? Ты же у нас такая хрупкая, вторая тётушка на тебя и пальцем прикрикнуть боится, как же кто-то посмел тебя ударить?
Линь Дунлин холодно усмехнулась:
— Да с тех пор, как она появилась в нашем доме, сколько уже ссор и драк было? Даже лаофужэнь она не постыдилась…
— Сы-мэймэй, — внезапно прервала её Линь Дунци, указав взглядом на пол. — У тебя с косы жемчужина упала.
Линь Дунлин глянула вниз — и верно, на полу лежала идеально круглая жемчужина. Она коснулась косы и без тени смущения бросила:
— После велю служанкам подобрать, делов-то.
Та Ша, старшая служанка Линь Дунци, проявив расторопность, подняла жемчужину и лично вложила её в мешочек Линь Дунлин. Линь Дунци с укоризной сказала:
— У этой сы-мэймэй привычка всё терять так и не прошла.
Линь Дунлин рассмеялась:
— Подумаешь, всего одна жемчужина. Потерялась и потерялась, невелика беда.
Линь Дунсю фыркнула:
— Тьфу, только ты можешь не горевать, потеряв такую крупную жемчужину.
— Потом я сниму эти жемчужины с волос и велю сделать для нас, сестёр, по жемчужной шпильке, — Линь Дунлин, прихлёбывая чай, с улыбкой посмотрела на Сун Таньчай. — Для Таньчай-мэймэй тоже найдётся.
Тем самым она дала понять, что Цао Лихуань ничего не получит. Сянлань втайне покачала головой, подумав, что у этой бяо-гунян кожа на лице и впрямь чересчур толстая2: барышни семьи Линь явно не желают её видеть, а она всё равно здесь торчит. К тому же Сянлань невольно отметила, как сильно фальшивая знатная особа вроде Цао Лихуань отличается от настоящих барышень. Вспомнить только, как Цао Лихуань хвасталась своими цветами: «сердцевины на них из жемчужин величиной с рисовое зёрнышко». Гордилась какими-то крохами, в то время как Линь Дунлин и глазом не повела, потеряв жемчужину размером с ноготь, да ещё и пообещала сделать шпильки всем сёстрам. Разница была очевидна, и бяо-гунян, скорее всего, этого уже не стерпит.
И действительно, Цао Лихуань мгновенно пришла в ярость. Она вскочила и громко выкрикнула:
— Вы… вы переходите все границы! Раз за разом изводите меня, что всё это значит?!
Линь Дунци поспешно поднялась, подошла к Цао Лихуань и, взяв её за руку, стала мягко успокаивать:
— Что случилось? Хуань-цзецзе, не сердись, только не сердись. Они же просто подшучивают над тобой, не принимай близко к сердцу.
Линь Дунлин протяжно и с издёвкой пропела:
— Ой-ой, что это с тобой? Неужели ты снова собралась кого-то ударить?
В этот самый миг снаружи послышался голос:
— Как у вас тут шумно. Кто это собрался распускать руки?
- дать возможность спуститься по ступеням (给台阶下, gěi táijiē xià) — образное выражение, означающее дать кому-либо возможность выйти из неловкого положения или сохранить лицо. ↩︎
- толстая кожа на лице (脸皮厚, liǎnpí hòu) — китайская идиома, означающая бесстыдство, наглость или нечувствительность к критике и насмешкам. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
