Линь Цзиньтин с улыбкой сказал: — Посмотрите, стоит Сун-гэгэ прийти, как он сразу становится душистым пирожком1, а меня никто не жалеет, цзецзе и мэймэй совсем не обращают на меня внимания.
Линь Дунлин одарила его пренебрежительным взглядом: — Ты каждый день перед глазами мелькаешь, так что и захочешь — не скроешься. А Сун-гэгэ редко заходит. Неужто ты думаешь, что ты такой же ценный, как он?
Все рассмеялись. Сун Кэ, воспользовавшись случаем, обменялся парой вежливых фраз, потянул за собой Линь Цзиньтина и ушёл; остальные отправились их провожать. Сянлань долго наблюдала за этим оживлением. Когда она обернулась, Цао Лихуань стояла рядом с ней: её лицо раскраснелось, глаза лихорадочно блестели, дыхание стало прерывистым, а взгляд был прикован к тому месту, где скрылись Сун Кэ и Линь Цзиньтин. В этот момент вернулась Хуэй-эр. Сянлань, сохраняя невозмутимость, негромко позвала: — Хуань-гунян, если я больше не нужна, то пойду к себе.
Цао Лихуань только тогда пришла в себя и сказала Сянлань: — Сходи назад, разыщи Та Ша. Эр-гунян дала мне горшок с цветами, как раз заберёшь его с собой.
Услышав это, Сянлань вернулась в заднюю часть дома. Линь Дунци подарила Цао Лихуань горшок с белой магнолией. Её аромат был пронзительно сладким, а кристально чистые лепестки напоминали нагромождения снега и резную яшму.
Сянлань глубоко вдохнула аромат и, прижимая к себе горшок, в легком опьянении пошла к выходу. Она вспомнила, как в прошлой жизни из-за того, что в её имени был иероглиф «лань» — орхидея, и из-за любви к благородному аромату этих цветов, она заставляла ими всё пространство внутри и снаружи дома. Каких только орхидей там не было: цимбидиумы, мечелистные, весенние, холодные… С лепестками, похожими на сливу, лотос, нарцисс или бабочку — они стояли повсюду: у дверей, на балках, на окнах, на столах и столиках в зале. Это было настоящее море цветов. Каждую весну, когда расцветали магнолии, она срывала один цветок и вкалывала в волосы у виска, так что даже пряди её волос источали густой аромат. Вместе со служанками она собирала опавшие лепестки орхидей, чтобы делать благовонные лепешки и шарики для окуривания одежды. То были беззаботные годы её девичества в прошлой жизни.
Выйдя из павильона Хуэйфэнчжай, Сянлань свернула на мощеную камнем тропинку и, пройдя немного, скрылась за декоративной горкой. Убедившись, что вокруг никого нет, она поставила горшок на стоящий рядом каменный стол, украдкой сорвала один цветок магнолии, приколола его к волосам и наклонилась к озеру, чтобы рассмотреть своё отражение.
Изумрудная гладь воды была спокойна и отражала лицо, подобное нежному цветку персика. Девушка в воде была в возрасте бутонов кардамона2; с магнолией у виска она была так хороша, что трудно было понять: то ли человек прекраснее цветка, то ли цветок делает её ещё более изысканной и чистой. Сянлань знала, что её внешность притягивает взоры, поэтому с самого приезда в поместье Линь она ни разу толком не наряжалась: волосы расчёсывала кое-как, перевязывая синей или белой лентой, а одежда была старой, в основном тёмно-серых или синих тонов. Лишь после смерти Цзэн-лаотайтай, когда в доме ввели траур, она стала носить белое. Но она тоже любила красоту, поэтому сейчас, пользуясь отсутствием людей, достала из-за пазухи гребень из персикового дерева, распустила иссиня-чёрные волосы и вполголоса принялась напевать отрывки из «Записок о западном флигеле»: — Снежные волны бьют в небеса, на краю света клубятся осенние облака… Восточный ветер колышет ветви плакучих ив, тонкие нити паутины ловят лепестки персика, за жемчужной шторой скрыт лик лотоса… Впустую томлюсь я от пронзающей до костей тоски, как вынести тот взгляд «осенних волн», что бросила она уходя? Не говорите, что лишь я таков — будь то даже человек из железа и камня, и его чувства были бы затронуты… — Уложив волосы, она ровно приколола магнолию к причёске, снова наклонилась, разглядывая себя в воде то с одной стороны, то с другой, скорчила рожицу и не сдержала смеха.
Вдруг в воде отразился мужской силуэт, безмолвно возникший за её спиной. Сянлань вздрогнула и резко обернулась. Линь Цзиньлоу стоял прямо перед ней и пристально смотрел на неё. Сянлань испугалась, поспешно вскочила с земли, одернула платье и, опустив голову, отступила на два шага, тихо промолвив: — Да-е…
Линь Цзиньлоу усмехнулся, на его губах заиграла ленивая улыбка. Сделав шаг вперед, он спросил: — Что это за песенку ты сейчас пела? Уж больно хорошо звучит.
Сянлань стояла, понурив голову, и запинаясь прошептала: — Я… я просто слышала, как другие напевают, вот и запомнила мотив. — Линь Цзиньлоу был высок и обладал пугающей властностью, от которой Сянлань стало трудно дышать, поэтому она отступила ещё на шаг.
В тот день Линь Цзиньлоу принимал гостей в водном павильоне перед садом. Пришедшие молодые господа были сыновьями влиятельных столичных сановников и привыкли называть его братом. Теперь, когда они прибыли на юг насладиться пейзажами, он обязан был выступить хозяином. Гости, наслышанные о красоте сада Чанъюань в поместье Линь, настойчиво требовали осмотреть его. Линь Цзиньлоу пригласил их в переднюю часть сада на пир. Поскольку в доме всё ещё соблюдали траур по прабабушке, излишества были недопустимы: музыку не приглашали, ограничившись лишь обильным угощением.
С трудом проводив гостей, Линь Цзиньлоу, будучи уже изрядно пьяным, отправился в заднюю часть сада. Плутая по тропинкам, он оказался в этой стороне. Залюбовавшись пейзажем, он неспешно пошёл вперед и вдруг услышал за горкой чьё-то тихое пение. Украдкой взглянув, он увидел служанку, которая сидела на земле и расчесывала волосы. Издалека её лица было не разобрать: на ней была тёмно-серая кофта и белая юбка, из-под которой виднелись вышитые туфельки цвета осеннего аромата. Её фигура была изящной и гибкой, а густые чёрные волосы ниспадали до самой поясницы. Сладкий, нежный голос девушки заставил его сердце затрепетать; ему нестерпимо захотелось приподнять эти волосы и рассмотреть её лицо.
Когда девушка уложила волосы, открылось её лицо, белое и чистое, словно яшма. Видя, как она радуется сама себе, используя озеро вместо зеркала и красуясь с цветком в волосах, Линь Цзиньлоу почувствовал, будто тысячи крошечных рук щекочут его сердце. Он больше не мог сдерживаться и бесшумно подошёл к ней.
- душистый пирожок (香饽饽, xiāngbōbo) — образное выражение, означающее популярного, всеми любимого человека. ↩︎
- бутоны кардамона (豆蔻, dòukòu) — метафора, используемая для описания красоты и свежести юной девушки. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
