Сянлань вовсе не хотела навлекать на себя беду. Она не боялась Цзы Дай, но какой толк был враждовать с ней и ей подобными, точно «курицы с черными глазами»1? Линь Цзиньлоу пока еще питал к ней интерес, но кто знает, как долго это продлится? Если она оскорбит Цинь-ши, принесет ли это ей хоть какую-то пользу?
Несколько дней назад У-мама прислала через служанку горшок жимолости. Сяо Цзюань тогда еще сказала:
— На этот цветок и смотреть-то нечего, зачем У-мама прислала именно его?
Сянлань знала: У-мама тем самым давала ей понять, что нужно набраться терпения. И ей оставалось только терпеть. Жизнь в этом мире никогда не была потаканием собственным желаниям. В те годы она могла стоять на коленях и бить поклоны перед молодым господином Ся, так разве нынешние унижения что-то значат?
Она молча поднялась, подошла к письменному столу, взяла кисть и написала на бумаге крупный иероглиф «терпение». Глубоко вздохнув, она некоторое время пристально смотрела на него, затем скомкала лист и бросила его в жаровню.
Видя суровое лицо Сянлань, Сяо Цзюань не смела проронить ни звука, лишь тихо ворошила щипцами пепел в жаровне.
Оставим лишние слова.
Глубокой ночью Линь Цзиньлоу, укрываясь звездами и надев луну2, вернулся домой. Войдя в спальню, он увидел, что Сянлань все еще спит. В ту ночь наступил черед Тин Лань дежурить; она поспешно накинула одежду и, спотыкаясь, вбежала в комнату. Линь Цзиньлоу взмахом руки велел ей уйти, скинул платье, улегся рядом и тут же протянул к Сянлань руку.
Едва он вошел, Сянлань проснулась. Она оттолкнула его руку и сказала:
— Ты весь пропах землей, отойди от меня.
Линь Цзиньлоу с усмешкой ответил:
— Ах ты, неблагодарная. Твой да-е гнал коня во весь опор, день и ночь глаз не смыкал, чтобы увидеть тебя, а ты еще и брезгуешь. — С этими словами он стал еще более вольным в своих ласках.
О любовных похождениях Линь Цзиньлоу повсюду шла слава; в моменты страсти он всегда расточал нежности, и лишь глупец мог принимать их всерьез. К тому же он не был из тех, кто тонет в чувствах; его поспешное возвращение наверняка было связано с государственными делами. Словам его Сянлань, разумеется, не верила и лишь пыталась уклониться вглубь постели, говоря:
— Перестань, уже полночь.
Но разве могла она скрыться? Когда в Линь Цзиньлоу просыпалось желание, ему было неважно, день сейчас или глубокая ночь. В несколько движений он раздел Сянлань догола, перевернулся и навис над ней.
Тин Лань снаружи навострила уши и, всё поняв, немедленно вышла. Она растолкала спящих в передней комнате служанок для грубых работ и велела поскорее греть воду. В Чжичуньгуань тотчас началась суета.
Служанка Ху По, прислуживавшая в покоях, была выученицей Ляньсинь. Увидев, что Линь Цзиньлоу вернулся, она тайно сообщила об этом наставнице. Ляньсинь улыбнулась:
— Ах ты, маленькая обезьянка, ступай, я запомню твою услугу, — и дала ей сладостей. Заметив, что Цзы Дай всё еще спит, Ляньсинь бесшумно оделась, уложила волосы и отправилась распоряжаться делами.
Когда совсем рассвело, Линь Цзиньлоу уже принял ванну и, бодрый, сидел за низким столом на кане. На столе стоял горшочек с густой кашей из черного риса с унаби, две чаши ароматного супа «девять нитей», в котором плавали волокна ветчины, мальков, древесных грибов и сушеного тофу. Также подали маленькие пельмени с крабом, всевозможные обжаренные в масле пончики, лепешки из каштановой муки, а в качестве закусок — ростки фасоли, обжаренные с солью и маслом, и побеги бамбука с куриным костным мозгом.
Спустя мгновение Сяо Цзюань помогла войти Сянлань. На ней было бэйцзы с разрезом спереди из изумрудного атласа с потайным узором «зимняя слива» и воротником цвета бледной сирени. Под глазами залегли тени, а на щеках играл болезненный румянец. Заметив ее вид, Линь Цзиньлоу внезапно усмехнулся. Сянлань опустила голову. Линь Цзиньлоу взял палочки и сказал:
— Ешь.
Из-за ночных треволнений Сянлань чувствовала себя изнуренной, в теле была слабость. Она лишь взяла один пельмень и принялась медленно, маленькими кусочками его есть.
Увидев, что Линь Цзиньлоу допил чашу супа, Ляньсинь почтительно спросила:
— Не желаете ли еще чашу? — Получив утвердительный кивок, она взяла чашу и собралась было уходить. Но, обернувшись, увидела перед собой Цзы Дай. Та выхватила у нее чашу и с улыбкой произнесла:
— Я сама справлюсь с такой мелочью.
Она отошла в сторону, наполнила чашу супом, поставила ее под руку Линь Цзиньлоу и услужливо добавила:
— На кухне есть только что приготовленные лепешки с тертой редькой. Желает ли да-е отведать тарелочку?
Голос показался Линь Цзиньлоу незнакомым. Он поднял голову и увидел перед собой нежную, пышнотелую служанку. На ее лице играла заискивающая улыбка, а в паре блестящих миндалевидных глаз читалась нескрываемая симпатия. Одета она была весьма прилично.
Линь Цзиньлоу взглянул на Сянлань и в замешательстве спросил:
— Это еще кто?..
— Шу Жань-цзецзе ушла, и тайтай, опасаясь, что подле да-е некому будет услужить, прислала меня сюда, — Цзы Дай улыбнулась. — Вашу рабыню зовут Цзы Дай, желаю да-е золотого здравия. — Сказав это, она опустилась на колени и отвесила Линь Цзиньлоу поклон.
В комнате воцарилась тишина. По правилам, в такой момент Ляньсинь или другой почтенной служанке следовало бы вставить пару слов, мол, «Цзы Дай — девушка смышленая, с самого прихода трудится не покладая рук, сразу видно, как тайтай печется о да-е», и всё в таком духе. Но Ляньсинь стояла в стороне, опустив голову и прикинувшись мертвой, не произнося ни звука. Остальные служанки тоже молча смотрели в пол.
- курицы с черными глазами (乌眼鸡, wūyǎnjī) — образное выражение, описывающее крайне враждебно настроенных людей. ↩︎
- укрываясь звездами и надев луну (披星戴月, pīxīng-dàiyuè) — китайская идиома, означающая путешествие или работу с раннего утра до поздней ночи. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
